— Угу... — промычал Матвей и вернулся к столу.

Гликерия Степановна узнала, что Натансона избили погромщики и что он лежит в больнице.

— Андрей Федорыч, — заявила она мужу, — надо сходить навестить Бронислава Семеновича. Ведь он, бедный, одинокий.

— Надо! — охотно согласился Андрей Федорыч. — Непременно!

Гликерия Степановна собрала кое-что из съестного и отправилась в больницу. Мужу она решительно приказала:

— Ты не ходи. Я одна.

В приемной больницы ей долго не удавалось добиться толку. Заспанный санитар упрямо и недружелюбно твердил ей на все расспросы:

— Посетителев никаких не допущаем! Воспрещено.

— Да мне к раненому надо! Где у вас главный врач? Проведите меня, я с ним переговорю!

Главного врача Гликерия Степановна поймала случайно. Он проходил мимо, озабоченный и торопливый, и замахал на Гликерию Степановну руками, когда она обратилась к нему со своей просьбой:

— Нет, нет! Нельзя, нельзя!

— Да как же нельзя?! — возмутилась Гликерия Степановна. — Это мой хороший знакомый! Музыкант! Он случайно попал в беду. Вы даже и не смеете меня не пропустить к нему!

У главного врача от удивления очки взметнулись на лоб.

— То-есть, как это не смею? — оторопел он. — Вы кто же такая?

— Женщина! — насела на него Гликерия Степановна, и вид у нее был внушительный и грозный. — Слабая женщина, которая пришла по долгу хорошего знакомого и друга оказать своему ближнему самое простое и обыкновенное внимание...

— Слабая женщина... — пробормотал главный врач и сбоку оглядел Гликерию Степановну. И внезапно побагровев, грозно крикнул:

— Остапов! Давайте халат! Проведите эту мадам в третью палату!..

Завязывая тесемочки на халате, Гликерия Степанова назидательно говорила санитару:

— Глупости вы мне, братец, говорили: воспрещено! Вот видали!..

Санитар насмешливо смотрел вслед быстро удалявшемуся в коридоре главному врачу.

Сразу разыскав среди однообразных коек койку Натансона, Гликерия Степановна быстро подошла к музыканту и, остановившись возле него, строго сказала:

— Вы что же это, Бронислав Семенович? Это на что похоже? Ах, какой неосторожный.

Натансон с трудом повернул голову и болезненно улыбнулся.

— Помяли... Хорошо, что руки целы... Спасибо, что зашли...

— Ну, глупости! Какое тут спасибо! Вот поправляйтесь скорее, я с вами разделаюсь! Сейчас не хочу ссориться... Очень у вас все болит?

— Порядочно... Гликерия Степановна, хочу я вас спросить...

— Чего еще? — присаживаясь на табурет и кладя на столик возле Натансона принесенный сверток, строго спросила Гликерия Степановна.

Натансон с трудом повернулся к ней и вздохнул.

— Вы ничего не знаете о той девушке... о Гале?..

Гликерия Степановна энергично потрясла головой.

— Вот не ожидала! — укоризненно воскликнула она, и в ее глазах вспыхнули веселые искорки. — Никак от вас, Бронислав Семенович, не ожидала! Вы такой скромный, уравновешенный и вдруг — влюбились!..

— Ах! — поморщился Натансон и густо покраснел. — О чем вы говорите, Гликерия Степановна! Дело-то такое... Я... она была рядом со мною, когда меня эти звери сшибли с ног... Не случилось ли с ней чего-нибудь? Вот о чем я...

— Понимаю, понимаю. Можете быть спокойны. Пока что с вашей Галей ничего не произошло особенно плохого...

— А что с ней? — вспыхнул Натансон и еще круче повернулся к Гликерии Степановне.

— Сидит. Арестована...

— Ах, боже мой! — заволновался Натансон.

— Чего вы «боже мой»? — накинулась на него Гликерия Степановна. — Ничего ей не сделается! Не она одна!.. Прямо вы все с ума посходили! Вот мой Андрей Федорович тоже охает и ахает о ней! Глупости!.. Вам поправляться надо. Я вам масла принесла, пирожков. Кушайте и набирайтесь сил... Выздоровеете, сразу к нам приходите.

Лицо у Натансона приняло виноватое выражение. Он неуверенно сказал:

— Видите ли... Я не знаю, что будет, когда я выздоровлю... Ведь меня тут вроде как под арестом держат...

У Гликерии Степановны в глазах отразилось беспредельное недоумение. Она ничего не понимала. Она переспросила Натансона несколько раз, потом оглянулась, оглядела внимательно палату, что-то проворчала про себя. Затем притихла и, придвинув Натансону поближе принесенную передачу, вздохнула.

— А вы ешьте. Ешьте, Бронислав Семенович, и копите здоровье!

Выйдя из больницы, она заметила у подъезда городового, который внимательно оглядел ее. Метнув в него сердитый взгляд, она прошла мимо, гордая, негодующая и независимая.