И я пошла по пути пластической хирургии. Чего я только не делала, чтобы выглядеть моложе: колола ботокс, рестилайн, один раз решилась на подтяжку лица (что вы знаете о боли?!) и подтяжку бровей (пустая трата денег и опять-таки боль), проходила электроэпиляцию. Не могу сказать, что выгляжу совсем плохо, но точно не на пятьдесят, как обещал мне врач. Обманщик.

Однако, если бы я могла вернуться назад и прожить все заново, я бы не только лучше заботилась о своей внешности. Я бы изменила кое-что посерьезнее.

Во-первых, получила бы хорошее образование.

В наши годы, в 1950-е, если точнее, женщине получать образование было вовсе не обязательно. Знаю, звучит дико, но правдивей не скажешь. Родители (во всяком случае, мои родители и родители всех моих подружек) не поощряли высшую школу. «Все, что тебе нужно, это найти хорошего мужа», – сказала мне мать, когда я заявила, что хочу изучать английскую литературу в Пенсильванском университете. Она вручила мне заявление на курсы секретарей и сама отвезла меня туда в первый день учебы, дав с собой на обед два сваренных вкрутую яйца, несколько галет и пятицентовик, чтобы купить молоко в автомате. Так я выучилась печатать на машинке. Я решила, что буду погружаться в классику самостоятельно, и даже замыслила дьявольски хитроумный план: тайком приносить домой Джеймса Джойса и Дилана Томаса и читать их, пока никто не видит. К сожалению, я этого так и не сделала. Откуда мне было взять время?

Вместо этого я встретила своего мужа.

И это второе, что бы я изменила. Я бы никогда не вышла замуж за своего мужа.

Об этом тоже никому не рассказывайте, пожалуйста.

Не то чтобы я не любила своего мужа; любила, правда. Очень любила. Он был хорошим человеком. Но, говоря начистоту – вот совсем начистоту, – не думаю, что мы были созданы друг для друга.

Говард Джером был известным в Филадельфии юристом. Когда мы познакомились, он еще только начинал свою карьеру – работал поверенным в одной конторе, а я служила там же секретаршей. Он был далеко не самым привлекательным поверенным в нашей фирме, но зато он положил на меня глаз. Уже тогда Говард был низенький, лысенький и толстенький. На самом деле я увлеклась юристом Бертом Эллиотом, но тому нравилась другая секретарша, на которой он в итоге и женился.

– Выйдешь за Говарда, – сказала мать после второго свидания. – Он надежный.

Так я и сделала.

– Слава богу, – сказала мать. – Я-то уж испугалась, что ты так и останешься старой девой.

Мне было девятнадцать. Девятнадцать!

Говард оказался старше меня на десять лет. Мы познакомились в сентябре и сыграли свадьбу в июне. Так уж было принято в те времена. Просто пришло время жениться, вот мы и поженились. Я переехала из родительского дома в дом мужа и так никогда и не узнала, каково это – жить самостоятельно, самой по себе. Один раз – всего один раз – до рождения Барбары Говард уехал в командировку на два дня. Вот и вся свобода, которую мне довелось познать в молодости. Я выкурила полпачки сигарет – и с тех пор вообще не курила – и отправилась в кино, одна. (Кстати, надеюсь, вы не курите; это очень вредно для здоровья. Сколько друзей я потеряла из-за этой привычки.) Ничего более сумасбродного со мной никогда не случалось. А как бы хотелось сделать что-нибудь по-настоящему сумасбродное, хотя бы раз.

И Барбара шагала по проторенной дорожке. Она рано вышла замуж – за дантиста Ларри – и родила Люси. Я советовала ей устроиться на работу и подождать. Но разве стала она меня слушать? Нет. Надо было мне настаивать на том, чтобы она нашла себе занятие, так же упрямо, как моя мать в свое время настаивала на обратном. Мне жаль, что я не убедила Барбару, как важно иметь работу, не только ради денег, но просто для себя. Я хотела дочку, не поймите меня неправильно, однако мне жаль, что до ее рождения я не успела ничего сделать. К двадцати пяти годам у меня уже был ребенок и дом в Мейн-Лайн, престижном пригороде Филадельфии.

Два года назад Говард перекусывал сэндвичем с солониной в закусочной «Нейт и Эл» в Лос-Анджелесе и вдруг упал замертво. Как гром среди ясного неба. У него были кое-какие проблемы с сердцем – шунт там, шунт здесь, – но ничего подобного никто и предположить не мог. Хирургия сердца среди моих ровесников – дело настолько обычное, что и относиться к ней начинаешь соответственно («Как насчет поужинать в субботу вечером?» – спрашиваю я подругу. «О, у Алана в пятницу шунтирование. Может, в следующую субботу?» – отвечает она). С операциями на предстательной железе то же самое.

Как бы то ни было, ничего ужасней со мной в жизни не происходило. Мы приехали в Лос-Анджелес на свадьбу дочери моей подруги Тельмы Панчик – она выходила замуж уже второй раз, за архитектора. И вот мы сидим в закусочной, разговариваем, обсуждаем, куда пойти дальше – в музей Гетти или в Художественный музей, – а в следующую секунду он утыкается носом в свой капустный салат.

– Говард?

Он ничего не ответил, и я повторила громче:

– Говард!

И опять ничего не ответил.

Я знала, что он мертв – а то стал бы он лежать лицом в салат, – но пребывала в таком потрясении, что на секунду у меня даже мелькнула мысль: может, ему просто настолько понравился капустный салат? Салат и впрямь был хорош. Не знаю, о чем я только думала. В третий раз я уже закричала во все горло:

– ГОВАРД!

В этот момент ресторан затих, а я вскочила со стула. За соседним столиком сидели двое привлекательных мужчин лет тридцати. Я уже приметила их раньше; они были такие симпатичные, и им так шли футболки и брюки цвета хаки, я еще подумала: наверное, в кино снимаются. С их стороны было очень любезно сразу прийти на помощь. Один джентльмен приподнял Говарда и уложил на диван (хорошо, что Говард настоял на столике с диваном, а то лежать бы ему на отвратительном грязном полу), а другой вызвал «скорую». Официантка обнимала меня, будто родная сестра, и я прятала лицо у нее на груди. Надо было написать ей письмо с благодарностью или хотя бы оставить приличные чаевые. Как бы то ни было, к приезду «скорой» бедный Говард уже скончался, а мне пришлось строить планы по доставке его обратно в Филадельфию. Даже рассказывать не хочу, что такое перевозка тела и чего она требует. Говард ехал в ящике в багажном отделении, а на его место в салоне я поставила свою сумочку. Я немного поколебалась – может, лучше оставить место Говарда пустым, ну, знаете, как бы в память о нем, – но я все время плакала, и мне нужно было держать сумку под рукой, чтоб не искать носовые платки.