Соломон опустился на трон. Шуты подобострастно облизали ему обе руки и принялись от этой великой милости корчить счастливые рожи и, звеня всеми бубенцами, радостно скакать, кувыркаться и визгливо славить его — единственного! мудрейшего! добрейшего!

Кто-то из придворных громоподобно проорал:

— Слава дарю Соломону!.. Яви нам мудрость свою! О, великий царь Соломон! Яви нам мудрость свою! Суди преступника!

— Яви! Яви! О, великий, несравненный! Суд Соломона! Суд Соломона! — загалдели, заблажили и другие придворные, падая на колени, протягивая к нему руки, стуча оружием. — Яви! Яви!

Царь вскинул скипетр, чтобы затихли, и раскатисто, напевно, воистину царственным голосом вопросил:

— Что сотворил сей человек?

— Украл деньги, великий царь! — ответил один из державших мужика и показал на благообразного седого человека, стоявшего позади них. — У него украл.

— Не крал я! Не крал! — заблажил мужик.

Вообще-то, по библейской притче, некий враг Соломона украл у него жену, а сам Соломон ворует жену у другого царя, но Иван сказал, что это им не надобно, пусть мужик просто украдёт деньги, а Соломон будет его судить.

— Отпустите его! Встань! — приказал мужику. — Говори!

— Не крал я! Ей-богу! — Тот даже перекрестился.

— А кто-нибудь видел, как он крал? — всё тем же властно-напевным, рокочущим голосом продолжал царь.

— Я видел! И я! — сказали державшие преступника.

— И я! — крикнул плюгавый пьяненький мужичонка из-за верёвки. — Видел! Он с нашей фабрики, суконщик Клим!

— Да обыщите меня! Обыщите! Нет ничего! — заблажил здоровенный и, скорчив жалостливую рожу, снова протянул руки к окружавшим. — Православные! Братцы! Навет!

— Обыщите его! — велел царь.

Его старательно обыскали, даже сняли, потрясли сапоги, трясли и рубаху и портки — и ничего не нашли.

Мужик радостно запрыгал:

— Ну! Ну!

— А теперь погляди у себя в кармане, — велел царь одному из державших.

Тот полез в карман и, вытаращив глаза, с превеликим удивлением извлёк оттуда увесистый мешочек с деньгами.

— Ага! Ага! — ликующе заблажил здоровенный. — Сам вор, а безвинного хватаешь! За это знаешь что...

И уж полез было на обидчика, но Соломон жестом остановил его и спросил обворованного, его ли это мешочек. Тот глядел на воина с мешочком тоже с большим удивлением и сказал, что да, его и что это можно проверить, в нём сто тридцать семь рублей четырнадцать копеек с денежкой. Пусть пересчитают.

— Но... но етого возля меня не было, — показал на воина. — Был етот, здоровый, я почуял, как ён тащил... и видал, как ён совал себе за пазуху.

Народ вокруг притих — так страстно, так по-правдашнему всё это говорилось.

Царь Соломон пронзительно и долго глядел на здоровенного, тот начал отворачиваться, корчиться под этим невыносимым взглядом, наконец закрыл лицо руками, съёжился, и все услышали властный, ледяной и грозный голос царя:

— Это ты сунул мешочек воину, когда тебя вели сюда!

— А-а-а-аааа! — в ужасе завыл вор и плюхнулся, распластался и пополз по красной дорожке к трону, моля о пощаде. — Как ты узнал?! Как? Как? Пощади! Смилуйся! Зарекаюсь! Клянусь! Больше никогда... Пощади!

— А-а-ааа! О-о ооо! У-у-ууу! Прозорливый! Мудрейший! Ясновидящий! Великий! — восторженно заорали, заблажили и придворные, окружая трон, а вслед за ними и народ понял и почувствовал, как проницателен и умён этот царь, и тоже одобрительно загудел, заколыхался.

Соломон лишь величаво покивал народу за эти одобрения — мы, мол, и не такое можем! — причём скипетр и держава даже не колыхнулись в его руках.

Потом резко вскинул скипетр:

— Слушай решенье, наше царско повеленье! В нашем государстве ворам больше не быть, всех до единого будем ловить! И другим в назидание — тебе первому наказание в тыщу палок!

— В тыщу палок! В тыщу палок! — пронеслось, прошелестело испуганное по толпе.

— А-а-а-ааааа! — опять в неподдельном ужасе заблажил здоровенный и рванулся убежать, но его, конечно, схватили — придворные вовсю помогали. И шуты тут же прыгали, звеня бубенцами, кривляясь-потешаясь над вором. С него стащили одёжу до порток, на голую спину привязали шкуру медвежонка, на голову надели и завязали деревенский волчий треух, на шею красный шёлковый галстук, на связанные руки надели большие рукавицы.