— Ты чево?! Чево?!

— Знаешь, кто я? — сверкнул Иван зубами.

— Знаю.

— Поговорить зашёл.

— Че-е-е-во-о?! Поговорить!! Чево творишь-то? Думаешь, управы на тебя нет. Врёшь! Врёшь! Я сыщу! Сыщу, так и знай! Ещё пожалеешь! Пожалеешь! — И зачмокал громко, вытягивая губы в трубочку.

— Сядь! — приказал Иван и тихонько добавил: — Ещё кинешься — опрокинешься насмерть!

Но тот не сел, крутился, стараясь уследить за всем, что вытворяли молодцы.

— Сказал — сядь! — угрожающе повторил Иван, и тот присел на краешек стула, всё так же крутясь и еле-еле сдерживаясь, — всё его жирное тело ходило ходуном.

Иван приказал своим:

— Под гребёнку!

Это означало, что искать надо дотошно, но ещё больше погромничать, бесчинствовать, чтобы испугать хозяина до смерти. И те наддали — сплошной грохот, треск и звон пошёл под матюги, швыряния и тырчки попадавшимся под руки.

— Чево?! Чево надобно-то? — почти завизжал, снова вскочив, Иванов.

— А то не знаешь!

— Чево знаешь?

— Чего ищем.

— Ище-е-е-те?! — Иванов остолбенело уставился на Ивана, потом оглядел погром, обвёл его раскинутыми руками. — Это вы ищете?!

— А то не знаешь!

— Че-е-ево-о?! — завопил тот вдруг так истошно, что все на мгновенье застыли. Хлеще самой припадочной бабы завопил, и рожа по-бабьи плаксиво вся перекосилась — вот-вот заскулит, захлюпает. И руки, большие, белые, раздутые, умоляюще протянул, повторяя, причмокивая: — Че-в-ево-о? Че-е-ево-о?

— Будешь корчить дурочку, превращу в курочку, заставлю носом землю клевать.

Тот и глядел умоляюще-вопрошающе, и руки продолжал тянуть: скажи, мол, наконец!

— Где прячешь книги? Листы? Иконы? Что там у тебя ещё-то?

— Какие книги? Какие листы? Какие иконы?

— Много, сказывают, ездишь. Куда?

— Места разные.

— Дела?

— Дела? Коммерция.

— Какой товар развозишь-привозишь?

— Всякий. По делам.

— Книги привозил?

— Да какие книги, что ты!

— А иконы?

— Да нет же.

— А с Узолы?

— Не был я на Узоле.

— А на Вятке? На Линде? В Работках? На Керженце? У Макария?

Ох, какими внимательными, какими настороженными стали вдруг глаза Иванова, бывшие только что жалостно-слезливыми, а перед этим бешено-злобными. Быстро же они у него менялись.

— На Вятке был. У Макария тоже.

Про Линду и Керженец будто и не слышал.

— Чего с Вятки вёз?

— Давно было, рази упомнишь.

— Соседи говорят, больших поклаж не привозишь.

Иванов усмехнулся:

— Не знаешь, что ли, что такое соседи!

— Книг, значит, не привозил?

— Да говорю же — нет.

— И с Сухоны не возил? С Двины? С Онежья?

— Говорю же — нет! И не был на Сухоне и в Онежье.

— Иконы нигде не попадались? Не привозил?

— Нет.

— Чего ж тогда возишь? Зачем ездишь?

— Говорю ж — за разным. С землёй дела, с людьми.

— Людей возишь? Соединяешь? Переселяешь, да? Землю находишь ничейную или дешёвую, подходящую, да?

Всего миг глядел тот на Ивана тяжело и презрительно, почти брезгливо, но Иван всё же усёк этот взгляд и почуял, что зацепился. А тот не ответил, опять словно не слышал.

— С Каргополья тоже переселял?

— С Каргополья? — сильно наморщился, вспоминая, был он там или не был.

Иван подождал. Но тот молчал. Иван подсказал:

— Позапрошлый год.

— А-а-а! Рыбки привёз, сёмужки. Нежная. Малосольная. Объедение!

— А людей?

— Каких людей?

— А икон не привёз? Книг?

— Каких икон?! Каких книг?! Что ты заладил! Крамолу шьёшь! Шиш тебе! Не было никаких книг, листков, икон!

— Раскольничьих?

— Говорю же — не было. Ищи! Раскатай дом по брёвнышку — с тебя станет! — ничего не найдёшь! Врёшь! Не возьмёшь, не пришьёшь! Не на того напал!

И осёкся, громко чмокнув, ибо в этот момент к Ивану подошёл Парыгин и подал косный кошелёк:

— Спрятан был. Одиннадцать рублёв рублёвиками и мелочью.