Шрифт:
— Да, славно поёте. Только в «Кремле, Кремле, крепком городе» неверно.
— Что неверно? — удивился русоволосый.
— Напев не тот и слова есть не те.
— Так напев-то мой. И слова точные.
— Нет, паря, нет.
— Точные!
Смотритель улыбался.
— Нет! Поют, конечно, по-всякому. Я разное слышал. Но верно не так. Это ж Каина песни, знаешь?
— Знаю. По Каину и пою.
— По Каину?
— По нему. По книжке.
— По какой книжке?
— По его.
— По какой по его?!
— Ну, отец!.. Хотя ясно, откуда... коль даже каторжные редкость. Книжку он написал.
— Он?! Написал?!
Кто-то запалил уже и другой светец, и было хорошо видно, как сильно удивлён, прямо поражён смотритель. Даже растопыренные руки поднял. Все притихли, ожидая, что будет дальше.
— Когда написал?
— Не знаю. Года два, считай, продают.
— И что в ней?
— Всю свою жизнь прописал, и песни там его пропечатаны. Оттуда и пою, хотя многие знал и раньше.
— Сам прописал?
— Сам, сам! Там сказано.
— Не может быть!
— Да ты что, я сам читал.
— И я видел её и читал, — подтвердил высокий солдат.
— Да не писал он никакой книжки, я знаю. Он мне заместо отца. Он здесь живёт.
— Ванька Каин?! Ванька Каин?! Ванька Каин живой?!! — загалдели со всех сторон, а русоволосый даже вскочил:
— Правда?!
— Да. Боле двадцати лет уж тут. Иван Осипыч Осипов. Теперь уж совсем старенький, беззубый. А прежде ещё пел. Ох, как пел, если б вы слышали! Мы тут все слышали. Все его песни поём. И Арина Ивановна тут четыре лета как скончалась. А про книжку не слышали.
— Он ещё в каторге, в Рогервике её писал, там сказано.
— Ах, вот что! Молчал! Вот человек! Его знаете как у нас зовут — Батюшкой. Потому что не одному мне как родной батюшка. Всякому бы такого в жизни...
— Повидать бы его! — взмолился вдруг русоволосый.
— Правда, Федотыч! — подхватил подпоручик.
И другие стали просить.
— Так заметь... пока...
И ЕЩЁ ОБ ОДНОМ
Колокол подняли на специально для этой цели сооружённую деревянную башню. Чтобы раскачать язык великана, требовалось более двадцати человек. Этот колокол, вместе с десятками других поменьше, служил почти до середины следующего столетия, но в один из пожаров в Кремле деревянная башня загорелась, колокол упал и разбился.
Царём тогда был уже Алексей Михайлович, и в 1654 году он повелел, используя остатки старого, отлить новый Успенский колокол ещё большего размера и веса. Дело делали мастер Данила Данилов с сыном Емельяном. Для этого колокола возле колокольни Ивана Великого тоже соорудили деревянную звонницу, подняли его туда, но при первом же сильном ударе он раскололся. И тогда объявился двадцатилетний литейщик Санька Григорьев и вызвался всего за десять месяцев перелить разбившийся, сделав Успенский ещё больше и краше. И сделал.
Весил его колокол почти двадцать тысяч пудов, а кованый язык был в двести пятьдесят пудов. Его тоже подняли на деревянную звонницу, и он потрясал всех голосом неслыханной мощи и глубины, слышимым за многие версты вокруг Москвы. Но в следующем, 1656 году державшие его балки неведомо отчего вдруг обломились, и он, разворотив звонницу, рухнул наземь. Но не разбился, лежал целый. Его решили поднимать уже прямо на колокольню Ивана Великого, но сделали это почему-то лишь через восемнадцать лет. И с высоты Большой Успенский зазвучал уже совсем ошеломляюще, зачиная все великие московские благовесты, ведя за собой тысячеголосую колокольную музыку всех сорока сороков, как бы даже держа её на себе и завершая своим исполинским бесконечным распевом, который, казалось, не затухал, а лишь укатывался, уплывал за Москвой в великие русские дали.
Они были под стать друг другу по мощи, по беспредельности и затаённой красоте своей — земля наша и этот колокол.
Только тогда мало кто понимал это; чувствовали какое-то глубокое родство — и всё. И ещё меньше ведали на Руси, что ничего равного сему колоколу нет в целом свете.
Пришёл год 1701-й. Царствовал Пётр Первый. Петербург ещё не был заложен. Пётр жил в Москве в основном в своём Преображенском. А в Кремле девятнадцатого июня случился очередной страшный пожар, уничтоживший все до единой деревянной постройки, коих было очень много, и всё деревянное внутри всех каменных соборов, дворцов, палат, башен и прочего, в том числе и в звоннице колокольни Ивана Великого. Вместе с несколькими другими колоколами Большой Успенский упал и разбился на множество кусков. То есть прожил всего сорок шесть лет, из коих благовестил лишь двадцать восемь.
Петру было не до колоколов. Его ближайшим преемникам тоже. А вот Анна Иоанновна всего через полгода после воцарения июня в 26 день 1730 года уже подписала указ, где сказано: «Мы, ревнуя изволению предков наших, указали тот колокол перелить вновь с пополнением, чтобы в нём в отделке было десять тысяч пуд».
Видно, она помнила, как девочкой в Измайлове замирала и млела от восторга, когда в Кремле ударяли в Большой Успенский.
Проект и исполнение перепоручили Ивану Фёдорову сыну Моторину, состоявшему на службе в Московской канцелярии артиллерии и фортификации.