— Я сама разведу огонь, — заявила Франческа, продолжая ворошить холодные угли. — Вы оба мне для этого не нужны.

Тяжело дыша, они отстранились друг от друга.

— Я скажу все, что не могу, — произнес он. — Я встану на колени или брошусь на пол перед тобой, мне все равно. Стань моей женой.

— Дай мне время, — ответила она.

На щеке у него дрогнул мускул. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Ей хотелось отвести взгляд, потому что она задела его гордость, а это не доставляло ни малейшего удовольствия.

— Это испытание? — спросил он после паузы. — Или наказание?

— Не знаю, — честно ответила она. — Скажи, ты сможешь выдержать и то, и другое вместе? Можешь хоть раз побороться за меня, словно я — корабль?

Он задумался, и за это ей захотелось поцеловать его.

— Да, — ответил он через некоторое время и повернулся, чтобы уйти. — Сейчас я пойду за Лукасом и вещами, а потом нарублю дров.

— У тебя в доме нет дров? Ты жил здесь несколько недель, не разводя огня?

— Я не нуждался в этом, — ответил он, понурился и ушел.

Жизнь у них была непростой. Возможно, желание наказать его было гораздо сильнее, чем она хотела себе в этом признаться. Боль от утраты Сильвестра едва не сводила ее с ума, а когда она бушевала сильнее всего, ей хотелось призвать за это к ответу Энтони. Она поступала так, что сама себя не узнавала. Для сна она потребовала себе отдельную комнату, как бы сильно ни хотелось ей быть с ним. Она отталкивала его. Однажды, когда он встал на пороге ее комнаты, растрепанный, и слабым голосом пожаловался, что не может уснуть без нее, она сказала:

— Почему бы тебе не поехать в Лондон и не попросить Джеральдину Саттон спеть тебе колыбельную?

— Потому что она не умеет петь, — заявил он и ушел.

Было непросто. Но с каждым днем становилось лучше. Он делал то, что пообещал ей: держался, терпел ее удары, не возмущаясь, доказывал ей, что может быть тем, кем она никогда его не видела, — разумным мужчиной, заботящимся о своей семье. Он покупал мебель, обставляя дом, нанял горничную и давал Фенелле деньги на хозяйство. В Сьюдведе, у одного из притоков канала, он взял в аренду кусок земли, чтобы строить речные баржи, но вскоре король позвал его к себе: сначала в крепость Саутси, затем в королевские доки. Генрих VIII не был женат, растолстел и рано постарел, но желал наконец получить флот, о котором мечтал, и снова хотел отправиться на большую войну. У Энтони было полно работы, он с утра до ночи находился в доках, но при этом он позаботился о том, чтобы закончить образование Люка. Когда же он доставался Франческе и девчушка принималась очаровывать его, он брал ее на руки и уносил с собой. Фенелла, поначалу опасавшаяся, что он не сможет принять дочь, с удивлением обнаружила, что Энтони — идеальный отец для Франчески. Возможно, все дело было в том, что он не пытался быть отцом и не прилагал ни малейших усилий к ее воспитанию. Малышка дарила ему то, что он, наверное, никогда не ждал и очень редко получал от людей: она его абсолютно не боялась.

Некоторое время Фенелле хотелось наказать его и за это: за то, что ребенок, к которому он испытывал столь явную любовь, был ребенком Джеральдины, но она не успела, потому что Франческа стала ее ребенком. Именно в этом и заключалась проблема с Франческой: она была неотразима. Не потому, что девочка, как выразился Люк, была «слишком милой», а потому, что она была Франческой, с головы до ног. Милым, гордым, умным человеком, которому нужно было пространство, чтобы дышать и расправлять крылья. И Фенелла осознала, что если она сможет оставить все как есть, то это будет хорошо. Поэтому она не променяла бы свою жизнь ни на какую другую.

Даже горстка соседей, бросавших на семью Сатаны недовольные взгляды и перешептывавшихся за спиной, постепенно начала оттаивать. Судя по всему, Сатана с ребенком на руках, громко и немузыкально распевающим песни, был совсем не страшен. В какой-то момент одна из вдов, живших по соседству, постучалась в дверь и спросила, не мог бы супруг Фенеллы нарубить дров и им, потому что он очень ловко управляется с топором. «А вы не боитесь, что у вас в доме будет гореть адский огонь?» — чуть не спросила Фенелла, но вовремя прикусила язык и послала Энтони вечером помочь соседке.

По утрам она отправлялась в «Дом бессмертных», где каждая пара рук была на счету. Если Франческа не уходила с отцом на верфь, она брала ее с собой. Со временем страх встретиться с Сильвестром отступил. Они научились избегать друг друга, а сталкиваясь, здоровались, как едва знакомые люди. Один раз она спросила Люка, нет ли опасности, что Энтони и Сильвестр встретятся в гавани, но юноша лишь покачал головой.

— Ты же его знаешь. Он окопался там, где килюют корабль, за козлами, и если Сильвестр не подойдет к нему, то скорее встретятся Папа и король, чем эти двое.

Фенелла снова вздохнула и бросила последний взгляд на улицу. Из бокала пахло можжевеловой водкой, но в нем не осталось ни капли. В свете угасающего дня она увидела, что по холму поднимаются рука об руку две фигуры — высокий юноша, которого она воспитала, и маленькая девочка, которая воспитывала сама себя. Она поспешно вскочила, чтобы нагреть для них молоко и похлебку. Все хорошо так, как есть.

Энтони пришел как обычно, когда Франческа уже спала. Люк вышел на улицу, а Фенелла отослала служанку в постель.