— Чего ты боишься? — набросилась она на него. — Что я ударю тебя по лицу?

— Нет, — произнес он, беря в зубы травинку и не отводя от нее взгляда.

— Боюсь, я все же сделаю это… — Внезапно ее голос ужасно ослабел.

— А за что? — холодно поинтересовался он. — У тебя нет причин. Ни бить меня, ни плакать, Фенхель.

Она вытерла глаза тыльной стороной руки и хмыкнула.

— Я знаю, что это нужно мужчинам. Они ходят к продажным женщинам, потому что таков ход вещей. — Фенелла читала книги. Она знала, что мужчины не такие, что им нужно заниматься любовью так же, как женщинам — есть. Но как этот мужчина мог доверить тайну своего обнаженного тела другой женщине, в то время как Фенелла страдала от тоски по нему? Как он мог ее так унизить? — Все мужчины так поступают, — храбро заявила она, пытаясь сохранить лицо. — Даже Сильвестр, который слишком мягок, и сэр Джеймс, самый добрый человек в мире.

— Я — нет, — заявил Энтони, не выпуская изо рта травинку, не отводя от нее гордого и обиженного взгляда.

Она не могла произнести ни слова, не могла задать ни единого вопроса. Ей вдруг стало зябко, и она обхватила себя руками.

Он поднял рубашку и набросил ей на плечи. Когда он хотел набросить на нее еще и ее собственную блузку, ей удалось схватить его за руку.

— Пожалуйста, Энтони, поговори со мной.

— А что мне тебе сказать? — Его глаза сверкали. — Что я со своим искалеченным коленом бреду по женским телам, потому что таковы мужчины? Сильвестр так поступает, сэр Джеймс так поступает, все благородные господа — в каком же болоте валяется подлец, не имеющий сердца и пьющий с дьяволом на брудершафт?

Он хотел вырвать у нее руку, но Фенелла впилась ногтями ему в кожу.

— Пожалуйста, скажи мне.

— Что? Я уже как-то говорил тебе, и, поскольку тогда ты мне не поверила, все слова не имеют значения. Ударь меня по лицу, Фенхель, если после этого ты перестанешь плакать и дрожать. Мне будет не так больно, как от твоих ударов словами.

Казалось, налетевший с реки ветер унес прочь два с половиной года разлуки. Фенелла увидела, что Энтони стоит на коленях в траве, так же, как сегодня, только на нем была одежда.

— Я люблю тебя, — услышала она его слова и схватилась за сердце, ей показалось, что оно остановилось. — Я никого не прошу. Но мне хотелось бы вернуться.

— В Портсмут, Энтони?

— Нет. К тебе. Если ты захочешь, то найдешь себе сотни парней получше, Фенхель. Но ни одного, который без тебя утратит остатки рассудка.

Она выпустила его руку, перестала плакать и села.

— Прости, любимый. Пожалуйста, прости меня.

— Ч-ш-ш, — произнес он. — Я такого не говорю, и ты не говори мне. Просто забудь об этом.

— Я ничего не забуду! Я сделала тебе больно, а ты заслуживаешь совсем не этого. Я хочу сказать тебе «прости меня», хоть ты, упрямец, мне такого и не говоришь.

— Ч-ш-ш, — снова произнес он и понурился. Она обняла его. Его мышцы на шее и спине были жесткими, словно металл.

— Я люблю тебя. — В каждом ее слове были мир и обещание. Он был прав: им достаточно было сказать об этом один раз и, если с первого раза не понять, как это важно, вся болтовня ничего не стоит. — Одевайся, любимый. Хоть мне и ужасно приятно обнимать твое обнаженное тело, я не хочу, чтобы ты замерз.

— Мне не холодно.

— Конечно. Но ты лжешь. — Она поцеловала его в ямочку между шеей и подбородком, сбросила его рубашку с плеч и накинула на него. — Спасибо, что присылал мне стихи Петрарки.

— Ничего лучше я придумать не мог. Из меня плохой учитель.

— Мне ты подходишь.

— Ты шутишь.

— Ч-ш-ш, — произнесла она и снова поцеловала. — Все эти глупости получились просто потому, что мне хотелось узнать, почему ты так хорошо разбираешься в любви. Когда женщины говорят между собой, они прежде всего болтают о том, что «это больно, не так и плохо, можно терпеть». Я хотела узнать, как тебе удалось сделать так, что для меня это стало счастьем.

Он вывернулся, сел к ней спиной.

— Я просил кое-кого научить меня.

— Женщину?

— А кого же еще, Фенхель? Уж не лошадь.

— В Генуе?

— Нет.

— В Кале?

— В Портсмуте.

— Когда, сегодня? — обескураженно воскликнула Фенелла.

— Почти пять лет назад, — ответил он. — Когда я понял, что хочу любить прекрасную Фенхель Клэпхем, и решил, что не хочу быть зеленым неумехой. Ты закончила? Можно мне идти? Или тебе нужно устроить еще один неловкий допрос?

— Минутку. Когда тебе было шестнадцать, ты попросил кого- то научить тебя любви, а потом ты пять лет ждал, чтобы сделать это со мной?

Он пожал плечами.

— Я решил, что в этом нет ничего такого. Я ведь просил кого- то научить меня строить корабли и ждал много лет, чтобы получить возможность делать это.

— Ты…

— Невыносим. Я знаю. Чума. Сатаненок. Тот, по ком петля плачет…

Фенелла, поцеловав его в шею, перебила:

— Самый поразительный мужчина на этой земле. А на шее у тебя должны быть мои руки, и только. Боюсь, ты не скажешь, кто была та женщина…