— Сейчас, когда разрушаются основы мира, жизнь в семье должна быть упорядоченной, — снова пролепетала ее мать.

Фенелла насторожилась. Именно эти слова постоянно повторял отец Бенедикт. Монах в далекой Германии требовал обновления Церкви, переехавший в Бельгию теолог переводил Библию на английский язык, король в Лондоне противился указаниям Папы, а здесь, в Портсмуте, два старика цеплялись за край стола, опасаясь, что их мир рухнет. Мать подняла вверх указательный палец.

— Если бы ты была хозяйкой под крышей этого дома, ты могла бы запретить принимать еретиков, убийц и дьяволят, которые увлекают тебя и твою родню в пропасть.

«Еретиков, убийц и дьяволят… Все это воплощено в одном-единственном человеке. Мой бедный возлюбленный, на что же еще они считают тебя способным, худого и тихого мужчину, при всякой возможности избегающего людей?» Чаще всего Энтони ночевал на верфи, и Фенелла удивилась, что мать вообще заметила его присутствие. Он поднимался наверх, чтобы поухаживать за отцом Бенедиктом, и оставался на ночь только тогда, когда Фенелла упрашивала его любить ее. С утра до ночи он погружался в работу, строил речные баржи и плоскодонные суда, ремонтировал буксиры и патрульные лодки, латал течи и перетягивал такелаж.

— Я мог бы предоставить верфь ему одному, — говорил Сильвестр. — Я не нужен ему, но я так люблю работать с ним. Стоит мне увидеть эти проворные руки, держащие тесло или тесак, я узнаю в нем прежнего Энтони.

— Счастлив ли он за работой, Силь? Он счастлив хотя бы там, внизу, со своими кораблями?

— Он рад, что может делать то, в чем разбирается, и не жить за наш счет, — ответил Сильвестр. — Ребята в доках относятся к нему уже чуть помягче, и даже самые оголтелые постепенно начинают понимать, что в кораблестроении ему нет равных. Они спокойно дают ему выполнять свою работу, и ему от этого легче. Но счастлив ли он, Фенни? Этого блеска в глазах, мягкой улыбки, радости от собственного мастерства я в нем больше не вижу. Я надеялся, что он оттает в твоих объятиях, но если он не может даже это… — Сильвестр не договорил, оборвав фразу на середине.

— Мне кажется, что он так и не выбрался из темницы, — сказала Фенелла. — Он по-прежнему ее пленник, со свинцовым шаром на ноге.

— Я отдал бы все, чтобы разбить эту проклятую цепь, — выдавил из себя Сильвестр. — А потом мне хотелось бы исцелить рану под ней, как ты поступила с той, что на его теле, — и пусть даже это будет заплесневевший овечий помет. Я готов задействовать все средства, чтобы очистить его сердце от этого гноя.

«Я тоже», — подумала Фенелла, хотя, конечно, догадывалась, что это легче сказать, чем сделать. Матери же она ответила:

— Сэр Джеймс не впускает в дом людей, которые не были бы достойны его доверия, и уж точно никаких дьяволят.

— Ах, сэр Джеймс, — отмахнулась мать. — По характеру он словно святой Франциск, и ему кажется, будто доброта может спасти весь мир. Если ты хочешь понять, как обстоит дело с сатанинским убийцей, тебе лучше спросить об этом у чернобровой Летисии.

— Чернобровая Летисия, как ты ее называешь, на вопросы не отвечает.

— Разве это недостаточно красноречиво? — наставительным тоном поинтересовалась мать. — Если ты носила в себе семя зла и помогла ему появиться на свет, как же ты можешь открывать потом рот? Особенно если сын дьявола убил ее мальчика, милого Ральфа.

— Довольно. — На глазах Фенеллы выступили слезы ярости. —

Вы все мелете, словно мельничные жернова, болтаете всякую чушь! Разве вы не понимаете, что перемалываете в своих жерновах человека?

С этими словами она поднялась, поцеловала мать в лоб, хоть и злилась на нее ужасно. Как бы там ни было, она имела право хотя бы поцеловать мать, в то время как Мария Тюдор, избалованная английская принцесса, возможно, понятия не имела, где находится ее мать.

«В отличие от Марии и Екатерины у нас нет причин жаловаться», — сказала она себе. Более того, у нее есть причины благодарить Небо: в то время как старый кардинал Уолси умер в тюрьме, жалкий и одинокий, ее Энтони был жив и даже поправился. Насколько может поправиться человек, выбравшийся из ада. На спине оставалась паутинка следов от плетей, на бедрах красовались круглые клейма, а шрам на лодыжке был похож на кратер. Он стонал во сне, его тошнило кровью, стоило ему съесть что-то лишнее. Он разговаривал только тогда, когда его заставляли, он замыкался в себе, в нем умерло очарование, с которым его тело любило ее тело. И последнее было хуже всего. Они потеряли свое наполненное небо, свои улыбчивые ночи, свою нежную тайную вершину.

Он делал то, что делал всегда, — безжалостно изнурял свое тело, чтобы вернуть ему силу и твердость. Так же, как когда-то он учился стрелять из аркебузы, Энтони сейчас учился в сумерках плавать.

— Зачем ты это делаешь? Многие люди не умеют плавать, даже те, кто всю свою жизнь ходит в море.

Он пожал плечами.

— Может быть, я бросился бы в море, когда за мной пришли люди короля, — ответил он. — Но я не умел плавать.

— Разве ты этого хотел? — удивилась Фенелла.

Она помнила, как Сильвестр рассказывал ей: «Он вышел навстречу королевским ищейкам, будучи уверен, что ему нечего скрывать. У них не было причин бить его, и он вообще не сопротивлялся».

В последующие годы сэр Джеймс частенько размышлял о побеге. При определенных условиях дворянам давали возможность спасти таким образом своих родственников, вырвав их из лап закона, но Энтони считал, что об этом и речи быть не может. «Я не еретик, — сказал он Сильвестру. — От чего мне бежать?»

— Разве ты хотел этого? — снова спросила она и погладила его по мускулистой от плавания руке.

Его плечо вздрогнуло под ее ладонью, он отвернулся.

— Мне хотелось бы, чтобы у меня был выбор, — ответил Энтони.