Служащий покорно кивает и переступает с ноги на ногу.

— А теперь скажи, — продолжает девушка, — почему у других я вижу принесенные заказы, а моего нет?

Она растягивает слова, будто разговаривает с необразованным маленьким мальчишкой, кончик ее языка — как у змеи — раздвоенный и прыскающий ядом, ударяется о зубы. Никто из присутствующих не обращает внимания на ругань — им дела нет. Подобные стычки происходят каждодневно, а люди — они такие — они сосредоточены исключительно на своей персоне.

Служащий поднимает глаза и выговаривает с заминкой:

— Вы попросили кальмаров, мисс… Но на фабрике остались только молодые особи. Они не могут нести потомство.

— Мне плевать на проблемы с кухней, с фабриками и на все это, — медленно, дробью отчеканивает девушка. — Я сделала заказ, и я хочу получить его.

— Пошел прочь, — шепчу я, служащий нервно оглядывается на меня, кланяется и испаряется.

— Я не закончила, — обиженно кидает Ирис и садится за стол.

— Промывать парню мозги? — добавляю я. — Ты слышала его: запарка на кухне.

— Но я хотела…

— Не заставляй меня прогонять тебя.

Ирис закрывает свой рот и, сузив глазки, отворачивается вновь на экран. Иногда мне хотелось, чтобы Ирис была немой, как некоторые попрошайки, ошивающиеся рядом с Золотым Кольцом.

Я задумываюсь о своем здоровье, о том, что в последнее время опять вижу сны — такое случалось лишь в детстве, но и тогда и ныне происходило одно и то же, мои сны были наполнены единым смыслом: я тонула.

Не притрагиваюсь к стейку и не делюсь с Ирис, хотя вижу, как она изводится от голода, периодически поглядывая на мой заказ. Мы вновь возвращаемся к былому молчанию, которое сохраняли с первой секунды нашего прихода на обед.

Я листаю книгу, которую своровала с отцовского шкафа. Он запрещает мне выносить из дома старую печать и другие ценности; но правила для того и созданы, чтобы их нарушать.

Ирис достает зеркальце в серебряной оправе и поправляет макияж, состоящий из красных теней и почти черных румян. Ей всегда хотелось выглядеть худой, поэтому она рисовала скулы, как у всех этих бедняков.

— Подарили? — кидаю я, смотря на безделушку в ее руках.

— Друг, — отвечает она, даже не глянув на меня, и тем самым совершает ошибку — она не имеет право относиться ко мне с таким неуважением.

— Подделка небось, — смеюсь я, перелистывая страницы, но я уже не читая.

Текст расплывается перед глазами; мне все равно на то, что написано в книге — теперь я просто хочу поставить подругу на место.

— Кого удивишь этим серебром? — продолжаю я, быстро пихаю руку в свою сумку и делаю вид, будто что-то ищу там. — Надо же, забыла дома. Знаешь, — я держу рвущуюся улыбку в себе, — это такое зеркало в платиновой оправе, представляешь, да? — Вижу голодный взгляд Ирис и дрогнувший уголок губ, — представляешь такое? Так вот оно усыпано различными камнями.

Я останавливаюсь — даю подруге секунды, чтобы она вообразила в своей пустой голове картинку, которую я ей преподношу.

— Знаешь, — я складываю руки перед собой и скрепляю их на подбородке, — рубины, сапфиры…

Широко улыбаюсь.

— Вот это я понимаю — подарок, — подвожу черту я.

Ирис готова захлебнуться от жадности, ее хищный взгляд опять пересекает меня.

— Тебе отец подарил, — отмахивается подруга и сосредоточенно отводит глаза в сторону, хотя я знаю, что ее теперь волнует: какой микроб разошелся по ее мыслям и что охватило каждый участок сознания — соперничество поджигало ее.

И, пускай, такое зеркало у меня дома не хранилось, почти задушенная от зависти и злости подруга была недурной альтернативой скучному обеду.

— А тебе кто? Попрошайка? Попрошайка, которому оно случайно перепало? — роняю я с досадой и затем с жалостью смотрю на Ирис.

Мы опять молчим.

Глупые. Жизнь — сравнение. Жизнь — борьба. Глупая борьба. Стоим с отцовскими кошельками друг напротив друга и мерим у кого толще.

Проходит наш перерыв, и вскоре мы слышим звонок; на большом экране, парящем в воздухе, появляюсь я.

— Мы ваши Создатели! — громогласно объявляет моя копия.

Повторяется речь про Богов и Мир.

Мне нравится, что камера меня любит, мне нравится, как я выгляжу и смотрюсь со стороны, мне нравится, что другие могут это наблюдать. Отец купил несколько часов на телевидении, чтобы различные компании могли посмотреть на меня и, если что, предложить работу.

Я поднимаюсь, убираю книгу в сумку и беру вилку, после чего ломаю стейк на хаотичного размера куски, кидаю столовый прибор подле и взгляд на служащего, что в открытую пялится на меня, улыбаюсь, а потом ухожу. Ирис отправляется вслед за мной.