Пока я с трудом поднимался с земли, на мгновение у меня блеснула надежда: несколько моих гвардейцев, обогнав других, сумели преградить Полинику путь. Он хлестнул скакуна, тот перемахнул через них одним прыжком, и снова рассыпались в воздухе искры его победного хохота. Тело мое болело, я хромал, мои люди посадили меня на коня. «Жив ли Гемон?» — прозвучал вопрос Этеокла. Я был настолько растроган, настолько смущен, что не мог понять, имею ли я еще право быть живым. «Жив!» — ответили вместо меня гвардейцы. Этеокл снова крикнул вместе со всей армией: «Победа!»

Я перестал понимать, кто я и что делаю, — в ушах грохотал Полиников хохот, а перед глазами застыла глупейшая картина: я срезаю с его шлема красный султан. Вероятно, кто-то вел моего коня под уздцы, потому что вдруг передо мной возник Этеокл. Его раненая рука висела на перевязи, лошадь была другая: его — убили.

При виде твоего брата я побледнел: поведение мое, как мне казалось, заслуживало лишь порицания. Со свойственной Этеоклу бесстрастностью он ждал моего приближения. Кто-то сказал, что я ранен, и тень озабоченности пробежала по его лицу, дрогнули губы: «Серьезно?» — прозвучал уже обращенный ко мне дружеский вопрос. Меня охватил такой стыд за то, что я совершил, что я не мог разлепить губ. Этеокл посмотрел мне в глаза и произнес:

«Твоя ловкость спасла войско, Гемон. Мы исполнили, что хотели».

Дыхание мое выровнялось. Я немного успокоился и смог вымолвить слова признания: «Я упустил Полиника… Я только срезал с его шлема красный султан…»

Этеокл искренне расхохотался:

«Какой трофей мы принесем с собой в Фивы! В следующий раз ты срежешь ему что-нибудь поважнее!»

Войско продолжало скандировать «Победа!», но никто не двинулся с места. Напротив, в войске Полиника с равным подъемом выкрикивали победу.

Пойдем ли мы снова в наступление? «Воины наши слишком устали, чтобы подвергать себя такой опасности, — ответил Этеокл. — Враг тоже обессилен. Мы стоим в тени, они — на солнце, жажда вынудит их покинуть свои позиции, на которых мы раскинем лагерь, чтобы отпраздновать то, что будут называть нашей победой. Впрочем, для Полиника это действительно поражение — ему придется отступить до Аргоса, а мы сможем вернуться в Фивы».

Как Этеокл и предполагал, войско противника, оказавшееся в более сложном положении, чем наше, отступило под прикрытием кавалерии, которой командовал сам Полиник.

Ночь мы провели на их бывших позициях. Этеокл опасался внезапной атаки кочевников, и поэтому стражу мы несли вместе. Жажда и лихорадка не давали нам сомкнуть глаза, и в конце концов я произнес:

«То, что сделал вчера Полиник, было безумием».

«Гениальным безумием, — отозвался Этеокл. — Мы уже почти одержали победу, а он переломил ситуацию».

«А ведь я мог взять его в плен!»

«Не печалься, Гемон, ты принудил его к отступлению. Не оказаться побежденным Полиником — это уже бесспорная победа. — Этеокл задумался, глядя на багряные угли догорающего костра. — Захвати ты его в плен, Гемон, — неожиданно заговорил он снова, — неужели ты думаешь, что я допустил бы, чтобы его в цепях отправили в Фивы и казнили там как предателя? Конечно, нет, — я помог бы ему бежать, потому что в действительности война идет не между ним и Фивами, а между ним и мной. Один из нас — лишний, но только другой может покончить с ним. Это жестоко… но это так».

Голос Этеокла звучал глухо, как будто он делал некое признание. Ночь была холодной, костер погас, и лица его мне не было видно. Я чувствовал, что страдания, которые лежат на его сердце, несоизмеримы со моими, потому что я страдал лишь от уязвленной гордыни. Во мне звучал крик отчаяния, которому Этеокл никогда не даст вырваться наружу, и, не зная, что предпринять, я стиснул его здоровую руку в своих ладонях. Это, кажется, принесло ему облегчение, потому что он глубоко вздохнул, потом еще и еще раз, и воздух отчаяния вышел из его легких.

«Полиник сейчас страдает так же, как я, — прошептал он. — Я увлек его в ночную тьму, больше я ничего не могу для него, никогда больше не смогу. С рассветом он засияет и заполнит мир своим смехом. Но я уязвил его, и теперь ему известно, что ночь существует и для него».

Этеокл умолк; вокруг нас стонали во сне раненые и поднимался ввысь глухой ропот войска, мучимого жаждой и кошмарами. Я так и не выпустил Этеоклову руку из своих ладоней, но когда сон сморил меня, против своей воли я оставил Этеокла один на один с его отчаянием. Я проснулся, почувствовав, что он высвобождает свою руку, — на небе пробивалась заря.

Этеокл оглядел горизонт, спокойный, неустрашимый, каким может быть только он.

«Труби побудку, Гемон, — прозвучала его команда, — проследи, чтобы все, что осталось от еды и запасов воды, было распределено справедливо. Затем, пока еще нет зноя, мы двинемся в путь. Дорога будет нелегкой: у нас слишком много раненых и слишком мало воды».

Обратный путь — с ранеными, которых мучила жажда, и с мертвыми, которых хоронили по вечерам, — был долгим. Тем не менее у Фиванских врат под приветственные крики толпы и под взглядами женщин оружие наше снова обрело блеск, и мы распрямили уставшие спины.