Исмена не должна отвечать, и намного раньше меня самой тело мое уже знало, что следует делать. Оно бросилось на колени, лоб уперся в пол, и из самой земли исторглось восхитительное «нет». Этот вопль предупреждения и боли смел с Исмениных уст готовые уже слететь слова. Этот вопль отрицания исторгала я из себя от имени всех женщин — не я одна выплевывала из себя это «нет», но и за Исмену тоже. «Нет» это — намного старше меня, это — жалоба или призыв, поднявшийся из тьмы и из отважнейшего сияния существования женщин на земле. Это «нет» летит и в прекрасные лица, и в спесивую Креонтову рожу. Мое «нет» потрясло зал, разодрало каменные одежды великих судей и разбросало в разные стороны орду старцев.

Это «нет» заставило Исмену зарыдать: ей следовало поплакать — пусть всхлипывает, иначе заговорит, а так — сможет ускользнуть от нависшей гибели.

Я выкрикивала только «нет», одно только «нет», кроме него ничего и не надо. Только «нет» — этого достаточно. Мой вопль заглушил слова отказа, что начинали рождаться на Исмениных губах, но так и не смогли родиться, потому что потонули в ее слезах. А мужчина, который ее сопровождал, бегом устремился к ней. Мне радостно, что он был вне себя и так сумел увести за собой Исмену, что Креонт ничего и не заметил.

Теперь Креонт видел только меня, я — единственный объект его ярости. Ему хотелось что-то сказать, приказать, но мой крик заглушил все. Вопреки желанию Креонта, крик заполнял его слух, заставлял багроветь от натуги. Креонту было не перекрыть голос, который уже перестал принадлежать мне: он шел из времен более древних, чем существование Фив и призрачной тирании.

Мое «нет» сорвало с петель двери, распахнуло их, согнало с мест судей, привело в ужас советников, обратило их в бегство: на полу валялись лишь жалкие знаки их должностного достоинства. Теперь в зале нас только двое — Креонт и я, лицом к лицу. Крик мог преисполниться еще большей мощью, поколебать стены судебного зала и обрушить на Креонта этот памятник беззакония.

Я не должна была покоряться Креонту, но ненависти у меня к нему нет. Не для ненависти я рождена. Ради любви бросилась я в прошлом по дороге из Фив, ради любви следовала за Эдипом до того, как он стал провидцем.

Крик перестал заполнять все мое существо, я в силах приглушить его, сдержать, и он постепенно стих. Смятенный Креонт отнял руки от ушей, и собственный визг устрашил его. Когда я поднялась на ноги, он перестал визжать и сам успокоился: я стояла перед ним молча и ждала. Он не осмелился поднять на меня глаза, он боялся заговорить со мной — не возвращусь ли я снова к своему «нет», которое было единственной моей защитой. Теперь между ним и мной — только смерть и стражники. Их он и позвал.

Крик этот отнял у меня столько сил, что у меня перехватило дыхание, закружилась голова, и я перестала понимать, где нахожусь и что со мной. С трудом различала я рослого стражника, который приближался ко мне, и лицо у него ничего не выражало — одна задубевшая на ветрах кожа. Он поднял веревку — от нее меня освободила Исмена, — и я, не задумываясь, протянула ему руки. Он схватил мои запястья, и я всхлипнула: обе руки были изранены. Он увидел это и обвязал веревку вокруг моей талии, не слишком затягивая. Наверно, от него пахло вином, но не страхом, как от остальных. Стражник смотрел на меня без злости, но сурово: «Узнаешь?»

Да, это тот человек, что остановил меня у ворот, когда я возвращалась в Фивы.

— Я — десятник Стентос… ты еще угрожала, предрекая мне конец. Вспомнила?..

— Женщинам иногда приходится за себя постоять…

— Да я и не возражаю… Случается, во время битвы я ору, как пять десятков воинов, вместе взятых, но до тебя мне далеко: сам царь не мог заставить тебя замолчать. Если будешь молчать, я не причиню тебе боли, как просила твоя сестра.

Я не возражала. Он потащил меня за собой, и я подчинилась.

— Когда ты отчаянно, как ненормальная, исторгала свое «нет», мне даже понравилось, мне даже было приятно. Иногда я тоже хочу что есть мочи заорать «нет», но, если ты стражник, хоть и десятник, приходится молчать. И пить.

Мы вышли из зала суда — нигде никого… Можно подумать, что Креонта, его судей и советников моим «нет» смыло с этого места, приносящего несчастье. Стентос отворил дверь, за которой — ничего, кроме тьмы. Я застыла на пороге — он попытался втолкнуть меня внутрь.

— Только не темнота, мне страшно, — проговорила я, выпрямляясь.

— Это тебе-то страшно? А кто обрушил на царя такие вопли?..

— Я всегда боялась темноты… Там крысы…

— Нет там крыс… Входи!..

— Оставь мне какой-нибудь огонь! — взмолилась я.

— Хорошо, — ответил он и оставил меня в темноте.

Мне не верилось, что этот исполин, в железе и коже, способен понять то отчаяние и ужас, что я испытывала при виде крыс. Но Стентос вернулся и поставил на камень в центре подземелья небольшой светильник.

«Огонь этот долго не продержится, но и мы тоже долго здесь не задержимся… Если что не так — зови, я здесь, за дверью».