История одного заседания

В качестве необходимого вступления. Данный рассказ представляет собой фундаментальное исследование, монументальный труд, вобравший в себя самое полезное с точки зрения туманной и запутанной науки, каковой является российская юриспруденция. Браться за эту тему – дело, в общем-то, неблагодарное, сродни поиску черной кошки в темной комнате. Особенно зная, что вышеупомянутой кошки в комнате нет и быть не может. Но, пройдя через сотни опусов, созданных многочисленным крапивным семенем, я все же решил рискнуть и на свой страх и риск взглянул сторонним наблюдателем на один единственный процесс и описал его. В конце-концов, если и невежда не стыдится браться за перо, то чем я хуже ? В смысле, взяться за перо, а не в смысле невежды. И хотя данный труд скромен по своим размерам, я смею надеяться, что он действительно вобрал в себя самое главное, что неутомимая российская Фемида наворотила в России. Основным же достоинством его является то, что в нем почти нет фантазии, присущей работникам правоохранительной системы; почти все основано как на личном опыте, так и на опыте контингента нашего совсем не изменившегося со времен царя Гороха ГУЛАГа, который был, есть и будет есть. Автор. В качестве необходимого эпиграфа : «Закон – что дышло, куда повернул – туда и вышло». ( российская тюремная мудрость, почему-то приписываемая народу вообще )

Над стройными рядами пока еще пустых кресел горделиво и напыщенно распахивал свои крылья двуглавый российский орел. С чувством собственного достоинства и нескрываемого презрения, смешанных с неким превосходством, он глядел с высоты своего положения на опаснейшего злоумышленника – Петра Петровича Петрова, среди друзей и знакомых более известного как Петрович. В миру он считался человеком степенным и до недавнего времени даже уважаемым, что с точки зрения настоящего момента могло показаться странным и в некоторой степени опасным, поскольку могло посеять сомнения насчет причастности его к наглому и бесстыдному преступлению. Это с одной стороны. Зато с другой стороны, он нежданно-негаданно приобрел чуть ли не дюжину всяческих титулов и статусов, доселе ему совершенно неизвестных – начиная с подозреваемого и заканчивая подсудимым. Плюс различными определениями, применяемыми людьми, облеченными полномочиями к тем, кто никакими полномочиями и правами не обладает. Доведись Петровичу встретиться с лингвистом, тот бы пояснил ему, что подобная речь носит название нецензурной, но в данный момент такие тонкости Петровича нисколько не интересовали. Сидя в пустом пока зале, Петрович ощущал смутное беспокойство, хотя временами накатывало чувство некоей гордости. Странно ? Как сказать. В некотором роде, именно ради него, Петровича, соберется сегодня здесь немало уважаемых людей, с неограниченным правом казнить и миловать. И не важно, что последнее случается весьма и весьма редко. При этом, не какие-нибудь там Иванычи, и прочие забулдыги из простонародья, а лица авторитетные, к которым обращаются только по имени-отчеству с видом полного почтения, порой и подобострастия. А еще Петровича приводило в восторг то обстоятельство, что два с лишним года следствия и томительного ожидания суда наконец-то подошли к концу и можно было надеяться на хэппи-энд в лучших традициях Голливуда (что представляется маловероятным), либо российской действительности (как, в общем-то, оказывается сплошь и рядом). И когда все закончится, он наконец отправится домой, где дел накопилось невпроворот – и огород, за которым никто поди не присматривал; и ремонт в квартирке; и долг у соседа забрать, зажилил, паршивец, никак не хочет возвращать; а еще внукам надо бы… -Встать, суд идет ! – раздается внезапно над самым ухом и Петрович невольно вздрагивает, как вздрагивает любой здравомыслящий гражданин при этих словах. Поскольку Петрович находится здесь впервые, он явно чувствует себя не в своей тарелке. Что совсем не удивительно. У большинства людей именно такая реакция. Я бы назвал это нормальной реакцией всякого мало- мальски здравомыслящего человека на… Ну, Вы понимаете. Это потом, на третий или четвертый раз он будет ощущать себя на скамье подсудимых как у себя дома. А пока… ну, а пока простим ему его невежество. Те, кто прошел через это, поймут его, а кому еще предстоит пройти, смогут представить, что их там ждет. -Подсудимый, Вы признаете себя виновным ? – бодро начинает судья, стопроцентно уверенный в его виновности. -Э-э… я того… в смысле…- замешкался от неожиданности и замешательства Петрович. Ему очень стыдно за себя, но он ничего не может с собой поделать. -Понятно-, с умным видом бросает судья и поглядывает на заседателей. Те согласно кивают несколько раз. -Понятно, -повторяет судья и замолкает. В глубине души ему все надоело и хочется закончить побыстрее. Но, увы, приходится соблюдать никому не нужные формальности. Кивалы, судя по их виду, чувствуют то же самое, только сказать не могут. Поскольку, как известно, их роль на суде сводится к молчаливому поддакиванию и безоговорочному согласию со всем, что скажет судья, то иного от них и нельзя ожидать. -А чего же тут понятного ? – вдруг обретает дар речи Петрович. Но к его удивлению столь невинная фраза приводит судью в неописуемую ярость. -Лишу слова ! – резко командует судбя и делает строгое лицо. Тем не менее, в глубине души он все же доволен, поскольку заседание начинает ему нравиться и, судя по всему, доставит немало удовольствия. К тому же, имеет человек право немного развлечься, или нет ? Во всяком случае, как подумал судья, будет о чем потом рассказать коллегам. Таким образом, уладив возникшее было недоразумение, суд приступил к основному действию. Наконец-то Петровичу предоставляют право – заметьте, право ! – рассказать свою версию происшествия. Общую картину немного портит тактичное напоминание судьи о том, что изложение событий может произвести на суд самое благоприятное впечатление только в том случае, если рассказ будет сделан в редакции обвинительного заключения. Но Петрович не внимает сему намеку, знай гнет свою линию : что, мол, в тот день он совсем не собирался идти к слесарю Тюлькину, но тот уговорил его, сказав что евона жена Зинка уехала к тетке, а потому они могу спокойно усугубить поллитру, загодя приобретенную в соседнем магазине. Но на их беду тетки дома не оказалось и Зинка вернулась намного раньше, устроив такой гам, что соседи…В этот у судьи лопается терпение, но все же, соблюдая букву закона, он предлагает Петровичу искренне раскаяться. -Это с каких таких щей я должен каяться неведомо в чем ? – возмущается Петрович. Ему абсолютна чужда логика слуг закона и он полон решимости довести свое повествование до конца. Простим ему наивную простоту – ибо кто из нас нее пытался хотя бы раз в жизни высказаться до конца, желая быть выслушанным и понятым ? Но судья этому чужд и потому делает Петровичу первое предупреждение. Кивалы в приступе коллегиального единодушия согласно кивают в знак поддержки. -Ну, раз такое дело… - вздыхает Петрович. -Раз такое дело, - прерывает его судья. – приступим к допросу потерпевшей. К трибуне медленно подплывает дородная тетка, с красными, словно у кролика, глазами и сразу же начинает хлюпать носом. Несколько минут уходят на потуги вызвать слезу и все это время окружающие терпеливо ждут. Слез не видно, но благоприятный эффект все же достигнут – суд убедился в несправедливости поступка, в котором замешан Петрович. Подан невидимый знак и баба начинает весьма нудное повествование, детально расписывая, как Ниночка, то есть ихняя секретарша, забежала к ней во время обеденного перерыва и и шепнула, что Анна Сергеевна, ну та, что любит покрасоваться в новых шмотках, привезла из Польши сногсшибательную кофточку. И все бы ничего, но эта змея из машбюро…и так далее, и тому подобное. При этом рассказ сопровождался театральными вздохами, хорошо выдержанными паузами, дабы ни у кого не возникло подозрений в неискренности рассказчицы. Битый час ушел на то, чтобы уяснить суть проблем потерпевшей, но к вящему неудовольствию судьи, нисколько не продвинуло заседание вперед. Благо еще, что Петрович весьма далек от этих нюансов. А Петрович был просто до глубины души потрясен, поскольку тетку эту он видел первый раз в своей жизни. И даже на страшном суде он бы с чистой совестью держался своего мнения. Уверенность его была столь велика, что он попытался объяснить сие недоразумение высокому суду. Но грозное государево око реагирует с похвальной быстротой, давя в самом зародыше малейшую попытку воспрепятствовать выяснению истины. А потому выносится вердикт – «суду виднее». Однако в этот момент позабытая было всеми тетка, раздраженная тем, что кульминация ее рассказа может ускользнуть от слушателей, громогласно напоминает о себе деталями победы над зловредной Татьяной Марковной. Судья морщится и предлагает тетке закругляться. -Вопросы есть ? Вопросов нет.- торопливо произносятся трафаретные слова и дело продвигается еще на один шаг вперед. -Есть вопрос. – вбивает очередной клин Петрович. -Но-но-но ! – раздражается судья и грозит пальчиком. – Эдак Вы еще и свободы попросите. Но Петровича не так-то просто остановить. Он, бедняга, еще не совсем осознал, куда он попал. Видать, он совсем не слышал о пресловутом «внутреннем убеждении», на основании которого выносится подавляющее большинство приговоров в нашей стране. -Поговорили и будет. – продолжает судья и властным своим тоном пресекает бесплодную попытку Петровича. -Вот так-то, подсудимый.- чуть не шипит судья. –Вам уже предоставлялась возможность высказать свое мнение, а Вы этим не воспользовались. А если Вы и дальше собираетесь нарушать ход судебного заседания, то я буду вынужден удалить Вас… -Домой.- заканчивает кто-то из зала и присутствующие немедленно разражаются хохотом. Не смешно только Петровичу. -Его дом тюрьма.- вносит свою лепту прокурор, чем добавляет веселья в происходящее. Судья, увидев, что инициатива уплывает из его рук, с трудом, но все же возвращает заседание в деловое русло. Тем не менее, кратковременная разрядка оказала позитивное влияние и на его настроение, и теперь судья намерен наказать Петровича не так строго. -Ну-с, - потирает от удовольствия руки судья. –Пора заслушать свидетеля, он хотя и не присутствовал на месте происшествия, я все же считаю, что его показания в части опознания преступника – многозначительный кивок в сторону Петровича – окажутся весьма важными. Входит свидетель. -Свидетель, что Вы можете сказать по поводу данного преступника это он или не он ? -А че тут еще думать ? Конечно он. Коли сидит между двумя, извините, милиционерами, да еще с браслетами на руках, так че тут еще думать ? И коли гражданин следователь на него показывает и спрашивает, что он или нет, то тут и дураку станет ясно, что он, а не она. -А дальше ? -Как что дальше ? Я и пояснил, что это он, а никакая не она, ну они мне и … -Спасибо, суду все ясно. Вы свободны. – обрывает его судья и добавляет про себя : «пока». -Что еще требуется, дабы убедиться в виновности подсудимого ? – негодует прокурор. Поразительно, но то же самое почти одновременно произносит и судья. Оба приятно изумлены столь редким единодушием и не теряют времени, чтобы отблагодарить друг друга за достигнутый консенсус. -Я полагаю, - зарокотал прокурор, - что высокочтимый суд примет во внимание беспристрастные и неопровержимые доказательства и обязательно положит их в основу обвинительного приговора. Естественно, что иного и не может быть. Для судьи все весьма убедительно, придраться не сможет и самый придирчивый адвокат. Особенно и потому, что дежурный адвокат спит, а будить спящего человека – самое последнее дело. Что касается Петровича, то он уже не в счет. Да и судя по всему, он потихоньку начинает понимать, что к чему. Тем временем суд переходит к рассмотрению вещественных доказательств. Торжественно, словно на церемонии награждения, в зал вносят здоровенную папку, щедро увешанную печатями. После многозначительных манипуляций на свет Божий извлекают некий документ. Некоторое времй бумагу исследуют на цвет и вкус, после чего обращаются к обвиняемому : -Скажите, подсудимый, это Вы писали? -Господь с Вами ! –пугается Петрович. –Я и читать-то еле могу, чего там говорить о писульках. -А почему тогда нет Вашей подписи ? – нисколько не смущаясь продолжает прокурор. По всему чувствуется, что он наконец-то нащупал свою линию и теперь-то он выведет преступника на чистую воду. Уверенность его подкрепляется знаменитой статьей, что на основании внутреннего убеждения (это очень важно) и на основании бесспорных доказательств (это уже не так важно), судья выносит обвинительный (на практике) или оправдательный (в теории) приговор. А большего и желать нечего. -Вы не ответили на мой вопрос.- говорит прокурор и пристально смотрит на Петровича. Но Петрович молчит, уставившись невидящим взглядом в пол. -Прошу занести в протокол, что молчание подсудимого есть наилучшее доказательство его вины. Человеку честному нечего стыдиться и он обязательно поставил бы свою подпись. Слава российскому правосудию ! Фемида торжествует ! Да сгинут навеки ее недруги, посрамленные и уничтоженные. Рукоплещите ей, пока есть время и возможность, поскольку такого шанса может больше не представиться. Но зал, к стыду своему, безмолвствует. Справедливости ради, будем считать, что он просто сметен и подавлен железной логикой. Тем не менее, победа на судебном ристалище не считается окончательной, если ее не признает защита. Адвокат уже проснулся и по виду его не скажешь, что он смирился с проигрышем. Скорее наоборот, он полон бодрости и энергии. Но приличия есть приличия, и он соглашается с общепринятой точкой зрения, решив видимо, преподнести сюрприз в заключительной речи. -Меня не может не радовать. – доволен судья и объявляет перерыв на обед. Само собой, никто из окружающих не возражает. Приятная процедура затягивается на пару часов. Время летит незаметно, но как не крути, а дело пора заканчивать. Потому судья вздыхает с легким сожалением и он, без сомнения, прав. Тем не менее, чувство долга перевешивает и суд возобновляется. Слава Богу, процесс вступил в свою завершающую стадию и на сцене появляется прокурор. Он рвет и мечет, он полон решимости наказать зло, которое олицетворяется пресловутым Петровичем. И подавите в себе жалость, сентиментальные личности, ибо закон суров, но это закон. Finita la comedia ! -Вина доказана, ее нельзя не признать, но подсудимый злостно уклоняется от исполнения наказания, а потому я требую наказания максимального и прошу при вынесении наказания учесть, что подсудимый был ранее судим. -Вообще-то не был, - вздыхает судья. Положа руку на сердце, он сам бы предпочел, чтобы Петрович имел хотя бы одну судимость, что позволило бы назначить наказание на всю катушку. Впрочем, это только вопрос времени. -Тем более, - не смущается прокурор. –Это даже усугубляет его положение. Речь, бесспорно, производит самое благоприятное впечатление. А на сцене уже адвокат. С ловкостью присущей адвокатам, он сводит суть дела к тому, что Петрович не виноват, ну, предположим, не совсем виноват, и если виноват, то только на самую чуточку, идя навстречу, мы готовы признать, что всего лишь наполовину, в крайнем случае, не больше, чем на три четверти. А что касается признания, то оно вряд ли может играть слишком большую роль. Следовательно, суд обязан смягчить наказание. -Разумно, - соглашается прокурор. – но только при условии увеличения срока. И вот предоставляется последнее слово. Петрович медленно поднимается со своего места, его губы дрожат, он пытается что-то сказать, но горло сводит судорогой и он бессильно и обреченно взмахивает рукой и садится. Суд в полном удовлетворении удаляется на вынесение приговора. Через десять минут именем Российской Федерации Петровича признают виновным и приговаривают к восьми годам лишения свободы. Но Петровича это уже нисколько не удивляет.

Очень простая история

С точки зрения стороннего человека, Брод это совсем не Брод, и даже не Бродвей, а всего-навсего простая маленькая улица на окраине большого города. Пусть и центральная, но все равно. Ну да Бог с ними, с этими посторонними, для того, кто всю жизнь прожил на Химмаше, эта улица была Бродом. А какое настоящее название было у этой, в общем-то, не примечательной улицы, никого не интересовало. И в один из дней по Броду шёл человек. Судя по всему, он никуда не торопился и его никто не ждал. Шёл явно без определённой цели, лишь бы идти. Было довольно рано, но и не так поздно, но на улице почти никого не было, по причине жары. Только в некоторых местах можно было заметить одну-две группы праздношатающихся. К вечеру Брод будет полон, но до этого ещё далеко и поэтому сейчас он больше напоминает улицу призрак, чем живую улицу. И молодой, а может и не очень молодой, человек брёл лениво шаркая ногами, ничем не интересуясь. Весь его облик красноречиво свидетельствовал, что его давно не звали в гости, а он сам не приглашал их к себе в дом. Да и дома скорее всего у него тоже не было. Наиболее вероятным, как кажется, само понятие дома для него превратилось в место, где можно было переночевать. И все же он не был бомжем, хотя не имел своего дома, не был нищим, хотя в кармане подчас не было и копейки. Да, сегодня вид его являлся явно непрезентабельным, но в определённых кругах имя его пользовалось некоторым уважением, а к словам его относились серьёзно. Жизнь не создала из него положительного героя, но и злодеем он также не был. Всего-навсего обычный уголовник с солидным стажем. И может от того всё, к чему он стремился можно было вместить в одну короткую фразу : «ты сдохни сейчас, а я завтра». Создав себе такое кредо, Сашка ( именно так звали нашего героя ) следовал ему в любой жизненной ситуации. И если применимо к воровскому ремеслу слово талант, то Сашка явно обладал им. И воровал с каким-то особым, присущим ему одному шиком. И точно с таким же шиком он стремился потратить все, что удавалось добыть, словно желая доказать что-то себе и другим. «А для чего тогда ещё жить ?» говорил он, «если невозможно делать что хочется и тратить сколько хочется ?» и деньги летели, словно осенние листья. С течением времени периоды пребывания на воле становились всё короче, а срока всё длиннее, что, разумеется, не способствовало какому-либо развитию его природы. Были деньги – были друзья, подруги и вино, не было денег – не было никого. Его это нисколько не удивляло, наоборот, казалось естественным. Изматывающая жара постепенно набирала обороты и тело, без того нывшее после вчерашнего, просило прохлады и опохмелки. Мутило ужасно, хотелось холодного пива, но в кармане не было ни копейки и даже вспомнить не мог, где и с кем он пил вчера. В голове мелькали только чьи- то лица, слышался пьяный смех и истеричный женский визг. Всё вместе укладывалось в одну хорошо известную строчку из песни : «ой где был я вчера, не найду, хоть убей», с одной существенной разницей, что в отличие от героя песни, он не смог бы сказать, какого цвета были обои, если они, конечно, были. В голове гудело, словно кто-то невидимый методично бил в огромный колокол. Сашка вытащил очередную сигарету и закурил, хотя и понимал, что легче от этого не станет. Перспектива на день была явно не из радужных, а для того, чтобы лезть в форточку или ломиться в какую-нибудь дверь, он был абсолютно не в той кондиции. И всё же надо было что-то решать. Так, в дурном настроении он незаметно добрёл до конца Брода и повернул обратно. За недолгий час окружающая обстановка слегка преобразилась. Стало больше народа, в основном молодёжи, которая изо всех сил пыталась показать, насколько она крута. Всё было настолько знакомо, словно и не было прошедших лет. «нет ничего нового под солнцем, всё было, всё суета сует и томление духа», процитировал он сам себе. Если бы кто-то попросил его, он смог бы продолжить и привести почти слово в слово все главы Екклесиаста, или пару отрывков из Ницше, Канта и Конфуция. Сказывалось какое-никакое, но образование, кроме того, Сашка любил читать и отбывая очередной срок обязательно штудировал всю литературу, которую только мог достать. Было приятно произвести впечатление на дружков или очередную подругу, вот только сегодня это было слабым утешением, и он с удовольствием променял бы всю свою эрудицию на банку пива. Постепенно он приблизился к знаменитому «Уктусскому горю» откуда неслись пьяные голоса. Сашка скрежетнул зубами от бессильной ярости и устало опустился на скамейку. От душивших его похмелья и злобы, окружающий мир потерял реальность, он ощутил себя потерянным и чужим. Вокруг него шли люди, они шутили, о чём-то разговаривали, куда-то торопились, но никому из них не было дела до него, Сашки, он был никому не нужен. Впрочем, подумал он, также не нужны мне и они. Эх, если бы была жива мать. Она поняла бы его. Но мать умерла много лет назад, когда он отбывал свой первый срок на «взросляке». Он вернулся домой и сходил на кладбище, где просидел почти до вечера, вспоминая, как мать ездила к нему на свидания, тащилась с тяжёлыми сумками и тихо верила, что вот этот раз уж точно последний, что теперь Сашка вернётся домой навсегда. И он с такой же верой убеждал её, что скоро всё будет иначе, он придёт домой и они заживут счастливо, он ещё докажет другим, что умеет жить не хуже. Но когда приходил долгожданный звонок, он забегал домой, наспех целовал мать в щёку, совал в руки подарок и тут же убегал по своим делам. А вскоре за ним опять щёлкала засовом камерная дверь, и всё начиналось заново. Запоздалое чувство раскаяния, или что-то похожее на него, шевельнулось в его душе. Надо сходить на кладбище, подумал он, ведь столько лет не бывал. Могилка, поди, заросла совсем. Может быть прямо сейчас. А почему бы и нет ? Тем более, что делать нечего. Но до чего же тяжело сделать первый шаг. Ноги словно свинцом налились, но он всё же пойдёт. Вот первый шаг…ещё один… ну вот и пошло…давай, Сашка, давай,

шептал он себе, и тяжело переваливаясь с ноги на ногу, двинулся вдоль аллеи. -Здорово, братан !- раздалось вдруг под самым ухом. Сашка вздрогнул и открыл глаза. Прямо перед собой он увидел долговязого детину, щедро украшенного татуировками. С трудом выбираясь из паутины мыслей, Сашка с трудом узнал в парне одного из корешей по недавней ходке. Но не это поразило его, а то, что он сидел на той самой скамейке, с которой, как ему казалось, он поднялся несколько минут назад. «Всё», спокойно подумал он. «приехал, здравствуйте галюлики». От друга вкусно пахнуло свежим пивом, и Сашка невольно судорожно сглотнул.
– Что, братан, плохо ?-сразу догадался собеседник.- Маешься ? Ну это дело поправимое. Щас мы грамм по сто с прицепом. Я нынче неплохо отработался, пора и гульнуть. -Гульнуть можно,- хрипло выдавил Сашка. –Вот только проблема одна есть… -Не щекотись, братан ! Бабки есть. Давай-ка мы с тобой по пиву, а ? Мысль о пиве мигом вытеснила всю хандру и Сашка поднялся со скамейки одним махом. Уже через несколько минут друзья-приятели вышли из магазина неся в руках два увесистых пакета, по выпуклостям которых нетрудно было сделать вывод о их содержимом. Не мудрствуя лукаво они расположились тут же, на аллее. Сашка, измученный жаждой и болью, дрожащей рукой выхватил из пакета бутылку и одним глотком высосал её содержимое до последней капли. После чего блаженно вздохнул и закрыл глаза. -Силён ! – с восхищением покрутил головой приятель. -Хорошо ! – отозвался в ответ Сашка. Теперь можно было жить. -Ну, что ? Пора и по водочке, пока не остыла ? -Давай.- согласился Сашка. А действительно, почему бы и нет ? Мир, ещё недавно казавшийся чужим и враждебным, приобрел новые краски и уже не было повода грустить о чём-то, а лица окружающих стали добрее и отзывчивее, отчего хотелось сделать им что-нибудь хорошее. Хотелось быть добрым и благодарным. Хотелось радоваться и радовать, вот только не знал как. От досады, что не может найти ответа, он сплюнул и предложил : -А что, верно говорят, что между первой второй промежуток небольшой ? -В тему, братан. Только пора и водочки, а то пиво без водки – деньги на ветер. -Логично. Сашка свернул пробку и разлил водку в пластиковые стаканы. Затем оба, без всякого тоста, выпили. Водка была тепловатой и довольно противной на вкус, но приятелям не было до этого никакого дела. Им было просто хорошо. После чего данная процедура повторялась довольно регулярно, пока бутылка не опустела. Сашка сожалением запнул её под скамейку. Краски дня потускнели. -Блин, ну почему хорошего всегда так мало ? – заплетающимся языком высказала он своё мнение по поводу отсутствия горячительного. -Эт-то точно. – согласился с ним друг. –Жизнь – дерьмо. Скука, как на кладбище. Кладбище ! Вот куда Сашка хотел сходить, но не успел. Значит, надо сделать это прямо сейчас. -Я пошёл. – объявил он, в общем-то ни к кому не обращаясь. Сам факт, что он пил с кем-то из бывших дружков по лагерю, его нисколько не смущал. Ну выпили, ну и что ? Назавтра ни он, ни кто другой не вспомнит, с кем он пил. И потому прощальная фраза прозвучала больше автоматически, нежели из чувства вежливости. -Куда ? – лениво поинтересовался кореш, точно так же абсолютно без всякого интереса. Спросил, только чтобы спросить. -А так, по делам. На могилу к матери. -А пошло оно всё к чёртовой матери, - вдруг обиделся собутыльник и отвернулся. В Сашкиной душе вдруг зашевелилось что-то тёмное и не долго думая он резко и сильно ударил его в лицо. -Убью, сука ! – заорал он. –Животное, мразь ! – и удары щедро посыпались на ничего не подозревавшего приятеля. Обида и злость, так долго копившиеся в душе, наконец-то нашли выход., и он бил, бил, бил, не разбирая куда и не слыша ничего. А в душе что-то пело и ему было страшно весело и очень легко. А потом мир взорвался снопом ярким искр, и он провалился в спасительную темноту. Когда он очнулся, было уже совсем темно. «Уже ночь ?» вяло подумал он и попытался встать. Тело моментально отозвалось острой болью, и он снова опустился. «Где же это меня угораздило ?» появилась и растаяла очередная мысль. Думать не хотелось, и всё же внутри жило какое-то неприятное предчувствие беды. Оно росло и, будучи не в силах противостоять ему, Сашка заставил себя подняться. Руки, протянутые вперёд в поисках опоры, ткнулись в стену, до боли знакомую. Поняв, где он, Сашка застонал, с силой ударил кулаком в ненавистную «шубу» и завыл, завыл по-волчьи, с надрывной безысходностью, словно оплакивая свою бессмысленную и никому не нужную жизнь. Вой вылетел наружу и растворился в летней ночи, где равнодушно моргали фонари, да ветер гнал лёгкую пыль, столь похожую на Сашкину судьбу.

Жалоба

На улице царило буйное и жаркое солнце, его лучи безжалостно падали на людей и заставляли искать убежище под раскидистыми кронами деревьев или под разноцветными куполами бесчисленных летних кафе, разбросанных по улицам и площадям города. Лето наслаждалось своими правами, и, казалось ничто не могло противиться ему. Но стоит пройти чуть-чуть от центра к высокому полукруглому зданию, сделать несколько шагов по высокой надменной лестницы – и вы попадаете туда, где слова лето и очень попросту не существуют. Снаружи может быть морозный ветер, накрапывать осенний дождь или сиять яркое солнце – но здесь, в серых унылых залах и коридорах властвует серый полумрак, веками не тревожимый ничем. Поднявшись на самый последний этаж можно увидеть длинный ряд безликих дверей, за которыми дремлют пустым и равнодушным сном «присутственные места». Время от времени их ненасытную утробу наполняют люди, звучат какие-то слова, мелькают жесты, но зал остается непоколебимым, равнодушно-уверенным в себе и в Силе, которую Он, грозный и справедливый олицетворяет. Он привык ко всему и слова уже одни и те же, и единообразен пафы прокуроров, и якобы беспристрастное (а в душе «черт бы все побрал, как это надоело!») судейство, волнующая дрожь адвокатских речей… Было, все было, осталась лишь суета сует. Вот и дремлет он, этот зал, умудренный опытом былого. И крутится сам по себе порочный маховик, запущенный неизвестно кем и незнамо когда. Но исправен он, скрипит и тужится, однако мелет, как и 10, и 20 и 100 лет назад, перемалывая все, что подсовывают ему серенькие, как мышки, прислужники. Мелькают циферки – кому «пятерки», кому «семера», а кому и полновесная «пятнашка», или же для разнообразия – знай, мол, наших – накрутят иному и двадцать лет. Бывают и сбои, - машина все же! – отделается кто-то парой- тройкой лет, но просквозит слабый вздох облегчения и снова возвращается все на круги своя, словно и не было ничего. А зал все дремлет… Но, чу! Вот новая порция вливается сквозь дубовые двери и ,недовольно напыжившись, зал включается в привычный ритм. Правда, недовольство больше напускное, для проформы, дабы всякая мелюзга знала свое место и не жаловалась во всяческие присутствия и заседания: «зажимают, караул!». На многих это действует, ох на многих. И все же попадается иной простофиля, возомнит себя несправедливо обиженным и подаст бумагу о написанном ему беззаконии. Что греха таить, и такое случалось. И радуется он: «Ах, какой я молодец, догадался!» Да невдомек ему, что вернется бумага сия сюда же. Система, одно слово – Сила, да еще какая! И какие бы бури не бушевали снаружи, поди-ка спихни ее. Не просто это, не попрешь не подумавши, а подумавши – передумаешь. Все просто и ясно. Ох, нет, живет же испокон веков в душе русского человека вера в некую «царскую грамоту», сокрытую неведомо где, в коей записана мужицкая воля вольная. Может и есть она – кто знает? – да только видел ли кто ее, держал ли в руке своей – про то истории не известно. Переходя на прозу жизни, какое ей, истории, дело до некоей затурканной тьму таракани, где лежит она в ларце, а ларец тот в … и так далее и тому подобное. Вот и идет все своим чередом, как и прежде. Система стоит, маховик крутится и едут себе этапы по бескрайней Сибири и Северу, разводя мужиков да баб, что по пьянке да сумасбродству побьют, бывало, стекла в окошке, да унесут с соседнего забора занюханный половичок. И срока по нынешним меркам совсем ничего – пять за ведро картошки или восемь за телогрейку с заводской котельной, - и поди ж ты, пишут и пишут, все жалуются на неправедность приговора. Бумага она же бессловесная, все стерпит, вот и пользуются этим. Но хоть и хитер русский Левша, и может отписать деревенский мужичок бумагу мудреную не хуже столичного академика, Но не тягаться ему с Залом. Ибо видел Зал и не такое. Были такие, что имели про запас и заковыристое, не сразу и разберешь, что к чему. Да только кому из них улыбнулось счастье? По пальцам пересчитать можно. Потому-то и безмятежно спокоен Зал, знает силу свою, против которой бессильно само время. Да и трудились над нею не чета нынешним, те знали толк и зря свой хлеб не ели. Но хоть и помельчали теперь слуги Фемиды, но они годятся еще. И стоит найтись иному правдолюбцу, так они тут как тут – и начинает плутать горемыка, побродит себе, потыкается в инстанции, да плюнет с горя. А всего-то делов и надо – крутануть маховичок и сбросить нахала на подобающее ему место. И дремлет Зал, уверенный в себе, непоколебимый и недоступный. И что там за стенами его – неведомо ему, но пробьет час и прибудет сюда тот, кто еще день назад и не подозревая о его незримом могуществе. И тщетно будет твердить о своей невиновности – не раз и не два слышал зал этакое. И не зол он был и не испорчен по природе своей. Служба у него такая. Ведь не покорми собаку и та будет через три дня зверем смотреть. А тут Система, ей подпитка нужна, да немалая, Законом освященная. А коли так, то грех противиться ей, ибо что сверх нее, то от лукавого, вот и весь сказ. Впрочем, Зал не привык отягощать себя размышлением, не им заведено, не ему и менять. Вот и сегодня он дремлет и ждет. Он привык, как привыкает хищник караулить жертву свою. Закон есть Закон, как бы ни был он суров. Зал же суть плоть от плоти его, незыблем и тверд. Ему ли щадить кого-то? Недаром сама Фемида слепа, дабы не видеть ничего. И куда качнуться ее весы – туда и полетит заблудшая душа. Нет ничего, кроме меча и весов. Выбор не велик, но испокон веков известно, от времен приснопамятного Рюрика. Что меч сильней. Мечом обтесаны стены городов, им же и высечены скрижали Закона и создана сама система. Склонись же, негодующий, и прими от щедрот сих, все на пользу тебе, не ропщи в гордыне своей и радуйся, что дремлет Зал. Пусть он спит. Безумен ты, коли веришь в милость Системы. Все предопределено заранее… Вот слышны шаги, тихо открываются двери и монотонный голос летит через мутную дрему Зала: «Именем Российской Федерации, в удовлетворении жалобы отказать»… Зал снова спит, а снаружи светит яркое беззаботное солнце»…

…«Еще видел я под солнцем: место суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда. И сказал я в сердце своем: «праведного и неправедного будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там». Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо».

Козел, или история, рассказанная в поезде

Где этот случай произошёл, я сейчас уже вряд ли вспомню. И люди, с которыми это приключилось, затерялись где-то среди городов, а может и лагерей. Да и некоторые подробности утратили чёткость, но вот сама суть… суть осталась. Как я уже сказал, где это было, я не помню, да и не столь важно, поскольку могло всё это произойти где угодно на просторах нашей необъятной Родины. Наверняка можно утверждать одно – на Севере, где лагерей и посёлений хоть пруд пруди. Мне тогда крупно повезло – отсидев полсрока, я попал в группу поселенцев. И как судья не обратил на мой послужной список внимания – ума не приложу. В общем, фортуна любит иногда пошутить. А что значит посёлок для зэка ? Это почти та же свобода, уж поверьте мне. Работы правда валом но зато ни ментов, ни режима, лафа одним словом. В самом посёлке, правда, участковый, но тот, как правило, с утра шары заливший, а с другой стороны завсегда с ним договориться можно – ты ему фуфырик с самогонкой, а он глаза на мелкие шалости закроет. Народец тогда подобрался, как говорил герой одного известного фильма, хороший, можно сказать душевный. Все сплошь пересидки, у кого три ходки, у кого и того больше. Все жизнью битые. Причём тут козёл, спрашиваете? А он как раз причём, поскольку жил да был один самый обыкновенный козёл, с рогами, копытами и прочим. Ничем не примечательный. Но была в нём одна черта, резко выделявшая его от других козликов и ставившая его в особый ранг. Дело в том, что козёл сей пристрастился пить. Пил, как и все взрослые мужики, всё что горит, ну разве что кроме одеколона. И ведь что самое интересное, нюх у подлеца такой, что где бы ты ни присел раздавить с корешом бутылёк, а он тут как тут. Сидит и глазами хитро косит, наливай, мол. И попробуй не налей. Не дашь, так он выберет момент и поддаст рогами, да с такой силой, что гнуть будет как шахматного коня не один час. И память у него, будь здоров. Помнил, стервец, кто налил ему, а кто нет. Поначалу столь наглый нахлебник раздражал, но потом постепенно привыкли, пил он понемногу, видимо, не смотря на свой стервозный характер, понимал своим умишком, что с такой публикой наглеть слишком нельзя, не ровен час и попадёшь на жаркое. Что ещё примечательного было в козле ? Ну разве что, напившись и закусив свежей травкой шёл непременно в гараж, где будет приставать к шоферам, требуя на опохмелку. Первое время чудно и странно было глядеть, как сидит это чудище рогатое и хлещет водку прямо из горлышка наравне со всеми, словно горчайший пьяница. Но потом привык и перестал обращать на него внимание. Ну, пьёт и пьёт себе, зато молчит и с пьяными разговорами не лезет. Может ничего и не произошло бы и не рассказывать мне сейчас эту историю, не взбреди в глупую козлиную башку дурная мысль. Оно и понятно – пьянка до добра не доведёт. А случилось вот что. В тот злополучный день мы сидели на своём любимом месте – на пригорке, откуда всю деревню видать как на ладони. Ну и само собой взяли несколько бутылок, чтоб не зря время шло. Козёл, естественно, тут как тут – подавайте и мне мою долю. Дали, конечно, как не уважить сердечного – и человек-то мается с похмелья, а животина тем более. А день какой чудесный был ! Осенний, но теплый, словно летом. Может погода и сыграла свою роль, поскольку козлище, вместо того, чтобы убраться в гараж, отправился в совсем другую сторону, прямо вниз на дорогу. И не успел он спуститься, как из-за поворота показался мотоцикл. Не знаю, что произошло в козлиной голове – вроде бы столько мотоциклов навидался, и научился относиться к ним с пониманием, но в этот раз он резко взбрыкнул и вообразив себя участником корриды, бросился прямо на коляску. Не ожидавший столь редкостной пакости водила мигом очутился на земле, а козла и мотоцикл откинуло в разные стороны. -Отмаялся козлик.- сказал кто-то. -Н-да, - раздался ещё один голос сочувствия. Странно, но никому в голову не пришло мысли поинтересоваться судьбой незадачливого водителя. А тому пришлось весьма не сладко. Но представьте себе наше изумление, когда спустившись обнаружили совершенно невредимого не только мотоциклиста, но и козла. А отсутствие явных признаков жизни объяснялось очень просто и банально – козёл спал мертвецким сном. -Повезло же заразе,- сказал кто-то.
– Приведись мне так приложиться рого- вым отсеком, мозги точно вылетели бы. -Ну это вряд ли. Откуда у тебя им взяться. Начавшаяся было ссора тут же погасла, поскольку в одну светлую голову пришла довольно сумасшедшая идея. Впрочем, все гениальные идеи страдают этим милым недостатком. Сколько ещё козёл проспит было не известно, а потому дело решили провернуть не теряя ни одной секунды. Положение облегчалось тем, что требовавшийся для осуществления плана телефон находился рядом, как раз возле магазина. -Алё, -раздался недовольный голос на другом конце провода. -Это…тут, понимаете, вашего сотрудника машиной сбило. -Что ? Какого сотрудника ?
– голос моментально обрёл начальственные нотки. –Кто обнаружил ? Место ? Ну и все в таком духе. Судя по всему, сообщение приняли всерьёз. Да и мы приложили все наши способности, дабы убедить собеседника в том, что на нашей дороге лежит сбитый неизвестным сотрудник карающих органов правосудия. После чего со спокойной душой повесили трубку и вернулись на свой наблюдательный пункт наблюдать за развитием событий. Долго ждать не пришлось. Уже через пятнадцать минут раздался вой сирены и на проселок вылетел милицейский «луноход». Он взревел и остановился как вкопанный аккурат перед козлом. Само собой досталось всем, но дело того стоило. Такие потехи запоминаются надолго, ну а что касается синяков, так они проходят быстро. Зато хотя с тех пор и прошло много лет, и козёл наверняка издох, забылось, с кем это было, а вот ведь осталось же то, что ни один «мусор» не может сейчас появиться в том поселке и не услышать соболезнований по поводу сбитого сотрудника.

Пожрали...

Порой в жизни происходит такое, что даже будучи очевидцем даешься диву и сомневешься — а было ли? И все же есть у меня твердое убеждение — подобное случается с каждым человеком, по крайней мере, хотя бы раз в жизни. Вот взять Менделеева — приснилась же ему во сне знаменитая таблица. Можно сомневаться, можно отрицать, но факт остается фактом — есть такая таблица...А бывает и наоборот — в обыденной череде происходит нечто, о чем вспоминаешь со смешанными чувствами. Впрочем, лучше пояснить на примере. Прежде всего, надо указать на весьма непреложную и непоколебимую истину, что жизнь в лагере, я имею в виду, конечно же, не пионерский и не лагерь отдыха, не балует тамошних обитателей богатством событий, а потому скучна и однообразна. С другой стороны, бытует мнение, что в потаенной глубине порой кипят такие страсти, и рождаются такие сюжеты, что Шекспир позеленел бы от зависти. И самое простое и безобидное действие или событие может обратиться в весьма запутанный клубок, что даже гордиев узел станет в в такой момент примитивной загадкой. И после всего начинаешь ломать голову — а почему все так получилось, хотя по всем признакам как бы и не должно было иметь места...Перечислить такие случаи — дело неблагодарное и попросту говоря, неосуществимое. Само перечисление может превратиться в подобие Британской энциклопедии, с той лишь разницей, что последнюю никто не читает, а наши случаи явят кладезь весьма поучительного и интересного. При этом следует принять во внимание, что подобные ситуации происходят ежечасно, если не ежеминутно, и не требуют для своего возникновения практически никаких усилий со стороны. Осваивать сии премудрые ситуации, теоретически дело бессмысленное, их следуеь просто-напросто воспринимать как данность и ничего более. Надеюсь, прелюдия к рассказу вышла не очень утомительная, но в любом случае, сказать вышеизложенное следовало, хотя бы для того, чтобы отсечь ненужные вопросы или сомнения. В каком году это было — не берусь утверждать, да и не столь важно. Для особо педантичных скажу только, что случилось в этом веке и в этом тысячелетии. Так что быль эта в преданья старины глубокой никак не входит. Могу еще уточнить, для особо дотошных, что стояла зима. А было ли начало зимы, ее окончание, или начало окончания зимы плавно перетекающее в окончание конца зимы, уже не суть важно. Как бы то ни было, на дворе стоял прекрасный солнечный день, солнце, судя по его стремительному закату, стремилось на заслуженный отдых, а вместе с ним распорядок дня выходил на финишную прямую. Вечерняя проверка закончилась и мы с чувством, толком, рсстановкой расходились по бараку, кто на свой «шконарь», кто в курилку, предвкушая предстоящий ужин. И мы с Копосом тоже принялись за обсуждение. Но упаси вас Бог подумать, что нам было нечего поесть и что мы пухли от голода. Нет, и еще раз нет. Мало того, что кормили нас в лагерной столовой неплохо, так мы еще за неделю до описываемых событий «словили» передачу. Вопрос заключался в ином — со столовой вкусно попахивало аппетитным запахом ухи и мы решали — то ли прогуляться до столовой и похлебать ухи, или сотворить что-нибудь из наших запасов. В ходе дискуссии рождались и погибали различные аргументы, пока мы наконец не не пришли к единственно правильному (на тот момент) решению — идти вкушать ушицу. Если бы мы только знали, к чему все это приведет! Но человеку не дано предвидеть свое будущее и последствия своих поступков. Вот и происходит порой, что посреди приятного вдруг раздается звонок и с порога раздается голос, полный сарказма - «здравствуй милый, это я, твоя головная боль!» И нет смысла что- то решать и загадывать, жизнь все равно выкидывает свои фортеля согласно пресловутому закону подлости. В общем, дискуссия по поводу столовой пришла к логическому заключению и мы приступили к формальностям, то бишь, к нехитрым сборам, которые по существу заключались в том, чтобы захватить ложки, перец и соль. Само собой присели на дорожку — как без этого? И сидючи смаковали предвкушения предстоящего пиршества. Мы обсудили все, начиная со способов приготовления и до частей рыбы, годных для приготовления самой изысканной ухи, слегка разошлись во мнениях по вопросу употребеления лаврового листа, дружно сошлись в том, что на бережку уха вкуснее всего, сглотнули судорожно накатившуюся слюну при словах «сто грамм под щучьи головы» и согласились, что уха к месту и ко времени — неземная благодать. Короая таким незамысловатым способом время, мы и помыслить не могли, что весьма основательная часть нашего отряда уже давным-давно, не входя в дискуссии и кулинарные изыски, претворяет наши теоретические выкладки в конкретное дело. Куда там! Нас несло, мы бросали в кипящую воду окуньков, устраивали придирчивый осмотр сежевыловленных щучек и сетовали на недостаток ершей...Как это было упоительно и прекрасно! Остановись, мгновенье!
– хотелось вскричать в тот момент, но не дано человеку власти над всемогущим временем. И все прекрасное когда-нибудь подходит к концу. Первые признаки такого конца, превещавшие наступление нешуточной бури, материализоались в лице Ульяна, который весьма бесцеременно прервал наши аристократические замашки, с невинной улыбкой поинтерсовавшись у нас: -А чего это вы тут делаете, а? -...?! -На кой ляд в ватниках на постельках валяетесь?
– сделал очередную попытку Ульян. -Не курнул ли ты часом?
– любезно ответил Копос.
– В такую погодку только круглый идиот пойдет в столовую без телогреечки. Вот прозвенит звонок и рванем. -Звонок? Какой еще звонок?
– не сразу сообразил Ульян. А через несколько секунд разразиля приступом бешеного хохота. -Звонок! Они звонка ждут! Ха-ха-ха, - заливался Ульян.
– Ну вы че, с луны салились, звонилку нашу еще в обед в ремонт оттащили. Ха-ха-ха! Зря он это сказал. Он конечно не хотел последовавших вслед событий, да и предвидеть не мог, но, как ни крути, а случилось то, что случилось. С того злополучного дня много утекло воды, страсти улеглись, и можно попытаться восстановить события, но почему-то память выдает лишь довольно бессвязные обрывки воспоминаний. Но могу сказать одно с полной уверенностью — какой-нибудь там Спилберг или Коппола позеленел бы от зависти при веде разыгравшихся на крохотном пятачке сцен, перед лицом которых померкли ужасы «Титаника» и кошмары «Армагеддона». И учтите — не было ни спецэффектов, ни последующей компьютерной обработки, без которых большинстов режиссеров Голливуда представляют собой полнейшее ничтожество. И если мне предложат на выбор — прыгнутьс Эйфелевой башни без парашюта или еще раз пережить давешние впечателения, то я без колебаний выберу первое, поскольку адреналина будет на порядок меньше. Судя по обрывкам воспоминаний и опросам невольных свидетелей, Копос просто рвал и метал, и только одному Богу известно, почему барак уцелел. Помню, что одна ложка умудрилась залететь в самую узкую щель батареи, а вторая улетела в дальний конец барака. Солонка же наша очутилась под матрацем соседней койки. Как она туда попала — до сих пор не могу взять в толк. Твердо знаю, что теперь, после всего пережитого, меня трудно удивить или напугать чем-нибудь. Так не бывает, скажете вы, и по-своему будете правы. И если вы твердо уверены в своем ангеле-хранителе, то смело спросите Копоса про уху... ...А у нас после того случая, с Копосом никто про уху больше не разговаривал...

Старая сказка на новый лад

Вот что меня всегда восхищало и поражало в Мишке – так это его способность любить и понимать детей. А в наше время это большая редкость. Причем, особенно если некоторые умеют это просто преподносить, когда нужно, то Мишка был полной противоположностью, ибо способности даются нам свыше, их не купишь, можно только растерять. Может, именно поэтому он и любил их самозабвенно, и они отвечали ему тем же. И если бы вы увидели его катающимся с горки или сидящим в песочнице с детьми, то это отнюдь не показалось бы странным, наоборот, весьма естественным. А что касается самого Мишки, то он был до безумия рад выбраться с детьми куда-нибудь на каток или лепить с ними снежных баб целый день. Вот только времени на это почти не было, и женат он не был, а поди ж ты, не было времени и все. Ну, этот факт не существенный, зато была у Мишки сестра, у которой имелось двое племянников. На которых, собственно, и изливалась нерастраченная Мишкина любовь. Стоило ему прийти к сестре, как племянники тут же летели к нему и начинался самый натуральный кавардак, какой могут устраивать только дети. Сестра смотрела на него и часто вздыхала про себя, вспоминая своего мужа, с которым развелась много лет назад, и одновременно радовалась, что есть кому играть и заботиться о детях. Лишь одно обстоятельство вносило резкую ноту в почти семейную идиллию – периоды, когда Мишка бывал дома, становились все реже. Нет, Мишка не был плохим человеком и не страдал от вредных привычек, что в наше время весьма удивительно. Все было намного проще – основную часть своего жизненного пути Мишка посвятил творческому и благородному делу освоения необъятных просторов нашей Родины, в основном ее северной части. Иными словами, мотал срока, что происходит, в общем-то, периодически с основной массой мужского населения. Какое- то время родня еще пыталась бороться с пагубными наклонностями, но, осознав бесполезность своих попыток, все махнули рукой и предоставили Мишку самому себе. Мишка не возражал против такого вмешательства (сначала) и против равнодушия (потом). Спроси его кто-нибудь, почему его заносит на нары, он вряд ли бы смог ответить. Такова жизнь, скорее всего, сказал бы он и выкинул бы данную проблему из головы. В общем, родственники были как бы не против, Мишка тоже и в итоге Мишкины «ходки» приобрели статус поездок на заработки, а редкие периоды пребывания дома стали носить гордое название отпуска. В день его приезда накрывался праздничный стол, многочисленные родственники съезжались вместе, совсем как на Новый год или на Первое мая. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о Мишке. Разве что немного слов о лагерной жизни могут добавить несколько немаловажных штрихов к его портрету. В отличие от многих, он удивлял какой-то степенностью, крестьянской добротностью, и складывалось впечатление, что жизнь допустила ошибку и в лагере вместо него должен быть другой человек. Ну а сам Мишка об этом не задумывался. Подобные проблемы его совсем не волновали. Не стоит считать, однако, что Мишка являл собой классический тип Иванушки-дурачка, отнюдь не так. Задайте ему вопрос о чем-нибудь жизненном, ну хотя бы, почему жена ушла, и у Мишки будет готов рассудительный ответ. И самое удивительное не в том, что ответ сходился с грубой прозой жизни, а в том, что сам он не пережил никаких глубоких волнений. Может быть, в нем просто говорила обычная земная мудрость, если она еще осталась на этой грешной земле. Не мне судить. Да и рассказ, в общем-то, не об этом. Кстати, о рассказах и россказнях. Ну просто нельзя не сказать несколько слов. Дело в том, что длинные, похожие друг на друга дни, можно заполнять либо нардами, либо занятными историями о том что было и чего не было. Говорунов много и чаще всего их байки и басни не блещут истиной. А Мишка – совсем другое дело. И пусть его слог не блистал изяществом стиля, а в речи могла преобладать ненормативная лексика, все равно, была в его историях какая- то изюминка, нечто, что заставляло на время забыть о приевшейся лагерной жизни и хоть немного вспомнить о другой, той, что за забором. Много их было, этих историй, но одна из них запомнилась мне так ярко, что не могу не рассказать ее вам. Все что произошло, неизменно вызывало у Мишки приступ смеха, но была одна-единственная деталь, которая вызывала у него недоумение – за что же он получил сковородой по лбу. Но давайте по порядку. Как-то, во время очередного отпуска Мишка сидел с племянниками и развлекался, как только могут делать дети. А Мишкина сестра, довольная хоть какой-то передышкой, отправилась посидеть с подругами в кафе: -Могу я разок посидеть по-человечески и отдохнуть ? Мишка естественно согласился, что может и попутно с посидел-ками согласился выполнить сопутствующие указания. И хотя список был не слишком маленький, его это нисколечко не пугало. После неизбежного прихорашивания сестра вышла, не забыв еще раз предупредить, чтобы дети были в постели не позже 10 часов. -Смотри, не дай им сесть на шею. Они за два года поумнели и сразу схватывают, что к чему. И ради Бога, построже с ними. После чего чмокнула Мишку в щеку и спокойно ушла. Мишка крикнул вдогонку, что беспокоиться не о чем. И действительно, чего волноваться, первый раз, что ли ? Но если бы он только знал, чем все это кончится. Да ладно, чего теперь говорить, после драки кулаками не машут. В общем, ни о чем не подозревавший Мишка прокрутил в голове еще раз все наказы и задачи и не мудрствуя лукаво включил телевизор, затем сунул в видеомагнитофон первую попавшуюся кассету. Убедившись, что ребятишки уставились в экран, он направился на кухню. Готовить Мишка любил и для него не составляло большого труда приготовить вкусный обед. При нужде он, пожалуй, сварил бы суп даже из топора. Ловко орудуя ножом, он почистил овощи и отправил их в духовку. После чего со спокойной совестью приступил к осмотру холодильника. Лучше бы он этого не делал. Что на него нашло – известно только одному Господу Богу, поскольку в жизни своей Мишка и капли в рот не брал, а тут… Увидев в холодильнике, среди радующих взор импортных и отечественных упаковок разнообразнейших солений, варений и консервантов, бутылку водки, Мишка задумчиво покачал головой, почесал затылок и решительно вытащил её на свет. Долгое время после этого Мишка пытался понять, какого лешего ему понадобилось выпить, но ни одного более или менее логического объяснения на ум ему не приходило. Оставалось только воспринимать все как есть. В общем, как бы то ни было, бутылка очутилась на столе. Вскоре подоспели овощи в духовке, Мишка разложил каждому по порции, украсил сверху колбасой, зеленым луком и укропом, после чего отнес две тарелки в комнату. Сам же, прислушавшись к звукам вилок по тарелкам, довольно ухмыльнулся, налил себе рюмашку и со смаком выпил. Причем, выпил он с таким смаком, словно пил постоянно и знал толк в данном занятии. После чего сделал небольшую паузу, крутнул головой и выдохнул : -Ух, зараза, до чего хорошо пошла ! За первой последовала вторая, затем третья, ну и так далее, в порядке очередности, пока горючее не закончилось. Мишка с сожалением посмотрел на опустевшую емкость, но к чести своей в ларек не побежал, как сделал бы пожалуй любой другой на его месте. Вместо этого он быстро навел порядок и окинув слегка нетвердым взглядом окружающую обстановку, довольно ухмыльнулся. Теперь можно было заняться воспитанием подрастающего поколения. Причем, судя по реакции племянников, фильм подходил к концу, а значит, момент для воспитательной деятельности был весьма удачным. В конце концов, разве он, Мишка, не ответственный человек ? Значит, пора за дело. Слегка покачиваясь Мишка двинулся в комнату. В голове необычно, но в тоже время приятно, шумело, пол изредка пытался убежать из-под ног, а в теле разливалась неведомая ранее истома. От избытка новых впечатлений у Мишки голова пошла кругом и он вынужден был схватиться за дверной косяк. Выпрямившись, он победно ухмыльнулся и подмигнул старым часам, висевшим в коридоре. Те подмигнули ему в ответ и оттого Мишка долго не мог понять, который час. Новизна нахлынувших на него чувств была столь острой, что он даже пожалел, что не с кем поделиться. Тем не менее, пора было брать быка за рога, или, иными словами, воспитывать подрастающее поколение. -Ну, фраера, отбой. Пора на боковую .- объявил он, войдя в комнату и попутно выключив телевизор. Племянники стали было канючить, но Мишка пресек бунт в самом зародыше. -Ша, я сказал. Кина более не будет, век свободы не видать. После таких слов племянникам стало ясно, что никакие уговоры на дядьку не подействуют, и оставалось только надеяться выпросить у него хоть что-нибудь. Поэтому, быстро раздевшись и улегшись по кроватям, они в один голос потребовали сказку на ночь. Немного поколебавшись, Мишка согласился и уселся на пол, как раз между кроватками. Но поскольку под влиянием принятого на борт «горючего» в голове все спуталось до состояния полной безнадежности, он решил рассказать им самое простое, что пришло ему на ум. -Короче, братва, слушай сказку про колобка, - бодро начал Мишка. – В некотором царстве, в некотором государстве жили-были старик со старухой. Житуха была ни то, ни се, но на пайку хватало и на том спасибо. Племянникам начало, похоже, понравилось. Сказки, которые им когда- либо рассказанные мамкой, были похожими – то про волка, то про Красную шапочку, ну еще репка и все. А тут слова чудные, да все понятно. - Старухе как-то раз надоело такое шило, и тогда она своему штрибану и говорит, что, мол, пора бы завязать с таким житьем, одни понты и боле ничего, а хорошо бы сделать так, чтобы все в елочку было. Штрибан в момент просек поляну и за старухин базар в момент ухватился. В натуре, кричит, похавать чего-нибудь. Он, понятное дело, покушать не дурак и молотил все, что не приколочено. Да и бабка от него не отставала. Так что на пару закатили шмон по хате. Надыбали муки с децл, сало-шмало, ну и всякой мелочевки до кучи. Тут Мишка бросил на ребят взгляд, поскольку голова кружилась все сильнее и хотелось спать, но нет, ребятишки так и не думали усыпать. Можно было конечно встать и просто уйти, но не мог Мишка так сделать и весь сказ. Потому Мишка вздохнул украдкой и продолжил. -Тут старуха развела огонь в печке. Вообще-то, братва, тама эпизодов до кучи было, все пересказывать не буду, главное, что замесили они колобка. И как только он сготовился, поставили его на окно на атас. Но как они не хитрили, колобок умнее оказался и улучив момент рванул когти. Старик со старухой и не заметили, как мурый типус встал на лыжи и поминай как звали. -Кого звали ? – перебил Димка ( или Сашка ). -Не мешай. – тут же отозвался Сашка ( или Димка ), недовольный тем, что в сказке образовалась пауза. Один Мишка ничего не заметил и самозабвенно продолжал. Похоже, сказка увлекла и его самого, да так, что он забыл и про головную боль и про сон. -В общем, полный улет. А колобку хоть бы хны, знай себе, шпарит по лесу да песенки распевает. Довольный, что с прожарки сорвался. Вдруг, откуда ни возьмись, тормозит его на повороте местная братва гони, мол, бабки за охрану и проезд по нашей трассе. -Ух ты ! – воскликнули в голос Димка с Сашкой. И то – была сказка, а теперь чистый боевик. Да, дядя Миша умеет сказки рассказывать. А Мишке все ни почем, несется по глубинам живого великорусского языка. -Беспредел ! – орет колобок. –Влетел за свои же пряники! Что вы делаете, волки ? И потихонечку, полегонечку давай лечить местную братву. Те уши развесили и колобок мигом сделал ноги. Вот таким Макаром развел колобок всю эту кодлу беспредельную. Летит себе дальше, довольнехонький, что развел лохов ушастых, как вдруг откуда ни возьмись, навстречу ему Лиса Патрикеевна, местная бандерша, рыба ушлая, палец в рот не клади – откусит по локоть. Колобок, ясное дело, Понятия об этом не имел никакого, и несло его перед ней, любо-дорого посмотреть. Оно и понятно – для иных дешевый понт дороже денег. Короче, толкает ей фуфло, а та, тертый калач, знай поддакивает, да комплименты рассыпает. Мол, ах какой молодец ! Колобок и не заметил, как попался. И поделом ему – за язык его никто не тянул, оттого на язык сам и попался. Откусаться не смог и пришли ему кранты по полной программе – намазали лоб сметанкой и съели. Тут и сказочке конец, а кто слушал – молодец. Довольный собою Мишка вытер вспотевший лоб и только тогда заметил стоявшую в дверях сестру. Она поманила его пальцем и Мишка поплелся в коридор, нутром своим чуя неладное. Что это был за разговор у них, Мишка припомнить уже не мог, поскольку, по его словам , «в одно ухо влетело, а от удара сковородкой вылетело». И только здоровенная шишка напоминала в течение недели об удивительной сказке на новый лад.