Елена Климентьева была оскорблена, не понимая, что может находить Нальянов в этой испорченной особе, Анна Шевандина тоже недоумевала, Анастасия высокомерно пожимала плечами и ломала веер, зато Елизавета насмешливо кривила губы, глядя на сестёр. Что до Марии Тузиковой, она, уже не танцуя, странно бледная, сидела в углу с какой-то французской книгой, которую, впрочем, читала на одной и той же странице.

Дибич мельком заметил, что Сергей Осоргин с явным неодобрением наблюдает за парочкой, но сам Андрей Данилович был слишком занят, чтобы следить за гостями. Елена, нервная и рассерженная, всё же кокетничала с ним, явно, чтобы заставить ревновать Нальянова, но тот упорно не отходил от Галчинской, рассказывал ей о французских коньяках, потом стал учить, как понять выдержку напитка и определить, не подделка ли это, спрашивал, есть у неё знакомые французы.

Андрей Данилович на вопрос Климентьевой, давно ли Юлиан Витольдович проявляет столь низкие вкусы, тихо пояснил, что Нальянов, насколько он понимает, не ищет в женщине высоких достоинств и не умеет их оценить. Елена побледнела и ничего не ответила. Дибич видел, что Климентьева не сводила весь вечер с Нальянова глаз, Аннушка Шевандина тоже пожирала его глазами, Тузикова и Галчинская были, казалось, готовы забыть свои эмансипированные взгляды, если бы это было угодно Нальянову. Таковы бабы, пронеслось у него в голове, эмансипе-то эмансипе, а всё равно — рабыни и попугаи мужчин. Даст им мужик прокламации — будут прокламации цитировать, а дал бы Писание — повторяли бы за ним Писание.

У него мелькала мысль — не рассказать ли Елене историю смерти матери Нальянова, но он совсем не был уверен, что этот рассказ произведёт нужное впечатление. Женщины не любят логики, размышлений и геометрических доказательств, они боятся мышей и призраков — но очень мало чего между этими крайностями. Елена влюблена в Нальянова, а женская любовь перевесит все грехи любимого.

Тем временем в гостиной снова появились Нальянов с Галчинской. До Дибича донеслись слова Юлиана: «Это ещё почему? Я в достаточной степени сын Божий, чтобы снизойти к дочерям человеческим, но женщина может претендовать или на право выбирать, или счастье быть избранной…» Он явно смеялся. Было заметно, что Ванда растеряна и не знает, что ответить.

Около полуночи Климентьева и Шевандины уехали: за ними прислали экипаж. Лаврентий Гейзенберг начал настаивать на отъезде «кузин», и Нальянов галантно проводил свою сильно пошатывающуюся пассию к экипажу. Сам он, несмотря на то, что пил много, казался абсолютно трезвым, при этом, как снова обратил внимание Дибич, глаза его, окружённые бурой тенью, светились, точно болотные гнилушки. Было и ещё одно очень странное обстоятельство: Нальянов, усадив Галчинскую на извозчика, сжал и неожиданно прижал к губам руку Марии Тузиковой. Та резко обернулась, но Юлиан уже исчез и темноте.

Дождь давно перестал. Нальянов вернулся в залу и уединился у окна, а на вопрос старика Ростоцкого, поедет ли он в Павловск, с готовностью кивнул, сказал, что хорошо знает Павловск, у сестры его отца там дача, он обязательно приедет. Потом он кивнул Дибичу и Ростоцкому, и, ни с кем более не прощаясь, пошёл к двери, однако вдруг остановился, увидев монаха, который всё торжество скромно просидел в углу обеденной залы.

— Ба, отец Агафангел…Вы тут зачем?

— Я, Юлиан Витольдович, записку господину Ростоцкому от протоиерея нашего привёз, пожертвования собираем на новое паникадило, да вот его превосходительство за стол меня усадили-с, — глаза их встретились, и тон монаха стал мягче, — отец Василий велел мне поблагодарить вас за милосердие и сострадание. Такое щедрое пожертвование, спаси вас Бог. Я к вам заходить не стал, боялся, коль снова приду, прогоните.

— Что за вздор? Приходите, — Нальянов окинул собеседника взглядом, показавшимся Дибичу больным, — всегда рад вам, — после чего вышел.

Дибич, на миг удивившись знакомству Юлиана с монахом Агафангелом, догнал Нальянова уже у ворот.

— Постойте, Юлиан Витольдович, — после чего насмешливо поздравил «холодного идола морали» с большим успехом у женщин. — У ваших ног было три влюблённых девицы, Нальянов, — с чуть заметной льстивостью проронил он.

Нальянов обернулся к нему, и взгляд его показался теперь Дибичу полусонным и вялым.

— Категории общности у вас хромают, дорогой Андрей Данилович, — лениво уточнил он. — Если быть точным, то влюблённых там было — шесть без четверти. Впрочем, этой погрешностью и впрямь можно пренебречь. Что до девиц, то там и трёх не наберётся, хоть я и не считал, конечно. Если и были времена, когда я думал, что юные девушки питаются незабудками, лунным светом и утренней росой, то они давно прошли, Дибич.

Нальянов растаял в ночи, оставив растерянного Дибича у ворот дома Ростоцкого.

Андрей Данилович чувствовал себя усталым, но не в том была беда, — он чувствовал себя ещё и одураченным. Он не хотел признаваться себе, что запутался в ситуации, а снисходительно-циничные слова Нальянова, усугублённые его грубой безапелляционностью, и высказанные-то к тому же как-то походя, неожиданно смутили его.

Впрочем, прохлада весенней ночи скоро остудила его разгорячённую голову и чуть успокоила нервы. Дибич вернулся к дому и сел под окном на скамью. Уход Нальянова породил среди молодых людей яростную дискуссию о революции, отголоски которой доносились до него из окна, снова раскрытого кем-то.