— А тут еще Настенька моя, — подхватил Зайцев, — вдруг приезжает с детьми, и говорит, мол, погощу я у вас, пока Петруша по делам поехал, а сама без настроения, вижу. А уж когда узнала, что и братья ее — сыновья–то мои — Филимон и Георгий тоже в тот же день, обманув меня, как и Филиппа его близнецы — уехали Бог весть куда, так и вовсе разрыдалась: «Ох, — запричитала, — чует мое сердце не к добру все это! Не увижу я больше Петрушеньку любимого»… Так что, дело тут видать серьезное и если ты чего знаешь, Онуфрий Карпович, то не бери грех на душу — рассказывай все без утайки, а то, неровен час, попадут дети наши в беду какую, а может и уже попали…

— Господи помилуй от греха да несчастья, — широко перекрестился Манин, — я и сам, как узнал обо всем, встревожился не на шутку, а потому после вчерашнего разговора с Федором Лукичом, сегодня на рассвете самолично в Медынь съездил и час назад только вернулся оттуда… И вот как на духу выкладываю все, что мне удалось узнать от клиента моего — хозяина постоялого двора в Медыни. А было дело так. Позавчера еще приехал первым в середине дня Иван Васильевич Медведев, и вы не поверите — хозяин его до сих пор никогда не видел, но узнал сразу. «Небось, — говорит, — сын того угорского дворянина, что лет двадцать назад впервые тут по дороге из Москвы в свое имение у меня остановился, а потом о нем вся округа говорила, что он целую банду разбойников, с которыми даже воевода Образец справиться не мог, один за три дня на корню истребил, да и позже еще не раз то в Москву, то из Москвы ездя, ко мне захаживал — у–у–у, он герой был, Медведев–то из бывших «Березок» — его вся округа знала, — так вот этот молоденький, что давеча приезжал, — говорит он мне, — как две капли воды на него похож, и повадки и манеры точь–в–точь такие же — потому я и решил — наверное, сын!» Так что тут, думаю я, ошибки быть не может, — хозяин его точно узнал — и, стало быть, Иван первым приехал, да попросил хозяина приготовить к вечеру три комнаты для его друзей. И хоть молод он еще совсем, говорит хозяин, но так попросил, что отказать ему ну просто никак неудобно было, и пришлось из одной комнаты, ради того, даже гостей выселять, да еще доплачивать им за неудобство, к тому еще коней перегонных бесплатно дать, чтоб только уехали и комнату освободили. И точно, — рассказывал мне дальше хозяин, — к вечеру стали съезжаться молодые дворяне, а было их всего восемь и одна девушка среди них по–мужски одетая и с оружием, точно так же как и мужчины увешанная, будто в дальний поход на войну все едут. За ужином, хозяин, как ни старался, — потому как самому ему очень любопытно было, куда это молодежь собралась, — ничего из их разговоров услышать не мог, потому что говорили они мало и негромко — склонив друг другу головы и оглядываясь, словно заговорщики какие, а как только он или жена его, еду поднося, к столу подходили, сразу и вовсе умолкали. И только в самом конце разговора, когда вставали они от стола, удалось уловить ему два слова — всего два слова, не связанные между собой и в разное время разными людьми сказанные. Слова эти — «казна» и «Василий».

Бартенев, Зайцев, Леваш и Картымазов переглянулись. Федор Лукич выпил еще стопку. Леваш, крякнув, последовал его примеру.

— А на рассвете вчерашнего дня, — продолжал Манин, — Они отправились в дорогу, и тут напоследок выяснилось еще одно интересное обстоятельство. И все мы, и хозяин харчевни, были уверены, что они держат путь на Москву, — да, конечно, потом, быть может, и дальше — но через Москву. Так вот, — конюх постоялого двора доложил хозяину, что они собирались вовсе не в стольный город. Они подробнейшим образом расспросили его о дороге на Клин, и со всей очевидностью именно туда и направились…

Манин вздохнул и замолчал, а старые друзья вновь переглянулись.

— «Казна», «Василий», Клин, — задумчиво произнес Филипп, — Эх был бы здесь Вася, — он точно сразу же все понял…. Послушайте — вдруг осенило его, — А может «Василий» — это и есть наш Вася! Может, у него что–то стряслось или ему срочно понадобились свои люди там, в Литве, и он прислал гонца — ведь мы же точно знаем, что за день до их отъезда какой–то гонец приезжал в Медведевку!

— Ну что ты такое говоришь, Филипп, — с досадой отмахнулся Картымазов, — неужели тебе могло прийти в голову, что Василий созвал наших детей по секрету от нас!?

— Да и гонец был вовсе не от Васи, — добавил Леваш — а всего лишь от Аристотелева, я у Клима Неверова спрашивал — он как раз тогда дежурил и сам его к Ивану сопроводил…

— Так может Аристотелев что–нибудь знает? — ухватился за надежду Филипп.

— Говорит, что не знает, — ответил Леваш, — я как узнал вчера, что гонец от него был, — сам сразу поехал к нему. Аристотелев мне и говорит — нет, дескать, ничего не знаю, сам удивлен, куда, мол, уехали, а гонца посылал, чтоб отвез Ивану шапку, которую тот забыл, когда гуляли они там все на масленицу…. Но вообще–то, — Леваш почесал затылок, — я не очень разделяю ваше беспокойство…. Ну затеяли они там что–то свое — вспомните; мало ли чего мы все сами по молодости не затевали! Ну, может, к примеру, прознали они, что какой–нибудь тать и разбойник по имени Василий из Клина чью–то казну силой отнял, да и решили помочь обиженным! Вы только вспомните, какую они все подготовку прошли у нас тут! Да эти восемь человек против целой сотни постоять могут и даже, думаю, окажутся победителями! Я за своих только рад — путь поедут и на деле, наконец, себя испытают! Одно дело — тут со мной драться тупой саблей, а совсем другое — встретится с реальным противником, который несется на тебя, и ты видишь в его глазах свою погибель, если не остановишь его смертельным ударом!

— Да не в этом дело Леваш! — с досадой воскликнул Картымазов. — Не в том, справятся они с возможным противником, или нет — я не сомневаюсь, что справятся! И даже неважно куда и зачем они поехали, а важно — на правое ли дело? Посудите сами: НИКТО из наших детей ни слова не сказал родителям о цели своей вооруженной поездки; более того — некоторые — твои, Макар и твои Филипп, даже умышленно солгали! Что это значит? Это значит, что они знали заранее, заведомо, что мы этого их неизвестного дела не одобрим! Значит это дело нехорошее! Но с другой стороны — не так они воспитаны, чтоб на неправое, нехорошее дело идти! Что же это значит?

— Минуточку, — сказал Макар Зайцев и все увидели как его лицо на глазах бледнеет, — мне пришла в голову одна мысль….Я поделюсь ею, но позже… Филипп, если больше нет вопросов к Онуфрию Карповичу, может, послушаем Микиса?

Филипп поглядел на Федора Лукича и Леваша. Те кивнули.

— Спасибо за помощь, Онуфрий Карпович, — сказал Бартенев, — Будешь выходить — пригласи Микиса.

Через минуту высокий, крепкий, смуглый, чернобородый Микис, выглядящий гораздо моложе своих шестидесяти пяти лет, сидел на месте Манина.

— Позволь мне спросить Микиса первому, — обратился Леваш к Филиппу, — это мелочь, но она меня очень интересует.

— Конечно! — согласился Филипп.

— Скажи, Микис, — сощурился Леваш, — не видел ли ты случайно, наших ребят пару месяцев назад, когда они возвращались от Аристотелева, с масленицы. Ведь ты в то время чистил на поле раскопанные пушки, и они должны были проехать мимо тебя…

— Да так и было! — Подтвердил Микис — Они проехали мимо очень веселые и все со мной поздоровались.