Теперь же, глядя на своего попутчика, я представила Сестрицу в обнимку с куриными ногами, и поморщилась, какой-то частью мозга присовокупившись к мнению родителей.

И давно это студенты – сценаристы развозят ящики с окорочками? – несколько более насмешливо, чем следовало бы, поинтересовалась я.

Давно, – невозмутимо ответил студент, – Вот как перестройка началась, так и стали развозить… Дитям на мороженое, бабам на цветы! Ну и себе на закуску, чтоб не перепутать.

Возникновение потребностей в детях, закусках, а уж тем более, бабах, у Сестрицы в ближайшее время не намечалось, поэтому я улыбнулась. Люблю остроумных людей.

Пойдемте, может, присядем, – заглянув сквозь разбитое стекло раздвижных дверей в полупустой вагон, предложил студент, – Правда, окорочка с собой катить придется…

Ничего, они у вас уже обкатанные, – в тон ответила я и первой шагнула в вагон. Сидеть на изгибающейся желтой скамейке отчего-то оказалось очень удобным. Решив, во что бы то ни стало, стащить из какого-нибудь списанного на свалку вагона скамейки для родительской дачи, я мысленно прокручивала план предстоящего похищения. В каждой задумке львиная доля действий отводилась Георгию. Я снова вспомнила о своей беде и впала в пессимизм.

“Ах, Жорочка, Жорочка… И на кого ж ты меня покинул–то? Теперь даже преступление совершить не с кем. Ну, правда, как ты мог меня оставить в такой дурацкой ситуации? Ну, погоди, найду, обязательно на тебя за это исчезновение обижусь!”

В этот момент в вагон зашел высокий бледный джентльмен в отглаженном костюме. В одной руке его красовался пластиковый стаканчик, в другой – костыль. “Подайте инвалиду!” – гласила табличка, вместо галстука повешенная на веревке, обмотанной вокруг отглаженного ворота рубашки. Аккуратный вид нищего благоприятно действовал на пассажиров. В стаканчик осторожно бросали мелочь. Я бы тоже, наверное, бросила, но тут зазвонил сотовый. Я и еще парочка пассажиров потянулись к сумкам. Звонок повторился. На четвертом звонке человек с табличкой на шее недовольно сморщился, переложил костыль и стаканчик в одну руку и вытащил из-за пазухи сотовый телефон.

Да? Я же просил не звонить мне, когда я на работе! – рявкнул он в трубку, после чего нажал отбой, вернул телефон в карман и снова протянул стаканчик женщине, которая за минуту до этого собиралась осчастливить несчастного копеечкой.

Все замерли в изумлении.

Знаете, – ошарашено пробормотала женщина, – Это как-то даже смешно получается… Я вот вам собиралась милостыню подавать, хотя, знаете ли, сама работаю-работаю, а на сотовый телефон себе еще не заработала…

Нищий, кажется, обиделся. Резко развернулся, довольно шустро для инвалида направился к тамбуру, обернулся возле выхода и с поражающей всякое воображение горячностью прокричал:

Это потому, что вы жрете много! Жрать надо меньше, тогда на что угодно заработаете! Жрать надо меньше, понятно?

Захлопнутая со злостью раздвижная дверь еще несколько секунд ездила туда-сюда по своим засаленным рельсам. В вагоне стояла тишина. Потом кто-то не выдержал, хмыкнул робко. Кто-то следующий присоединился. Вскоре пассажиры дружно хохотали.

Нет, видали такое? Жрать, говорит, надо меньше… Хам! Остроумный, надо заметить, хам! – сквозь смех дребезжала обиженная женщина.

Я улыбалась вместе со всеми. А вот мой новый знакомый сидел, насупившись.

Вам это не кажется смешным? – поинтересовалась я.

Нет, – резко ответил парень, – Откуда мы знаем, что толкнуло этого несчастного просить милостыню? Откуда знаем, что чувствовал он, когда эта мегера его отчитывала? Я вот тоже, может, был бы посмелее, пошел бы подаяния просить. “Я бы в нищие пошел, пусть меня научат…” Грех смеяться над тем, чего не понимаем…

“Господи, и откуда у нашей молодежи берется столько горечи в мировосприятии?” – я вспомнила вдруг печальные глаза Марии, рассказывающей о своем негодяе-кузене, – “Мы в их возрасте воспринимали все значительно легче…” Потом я снова вспомнила о Настасье, и с тайной гордостью за сестру добавила: “Правда есть и среди нынешней молодежи особи, которые, скорее весь мир загонят в депрессию, чем позволят хоть на каплю испортить своё настроение”. В последнее время сестрица славилась неиссякаемым оптимизмом, который моя подозрительная мамочка в тайне принимала за безграничную глупость и ужасно переживала.

Молодой человек, – ловя себя на назидательных нотках, вспомнила, наконец о собесденике, я, – Смеяться – это в любом случае хорошо. Беззлобно смеяться, разумеется. Поэтому, никакой это не грех. Это защитная реакция общества. Смех сплачивает, помогает не впасть в депрессию. Один известный классик писал, что “люди смеются хотя бы для того, чтоб не плакать”.

Студент как-то странно посмотрел на меня. Так, будто последняя фраза возымела над ним какую-то странную власть. Потом коротко мотнул головой, ничего не ответил и снова уткнулся в свою книжку.

“Экий обидчивый молодой человек”, – с грустью подумала я, замечая, что не могу больше контролировать собственное беспокойство, а отвлекать сознание уже не на что, – “Эх, Жорочка, помнишь, я всегда говорила, что ты вредный и ужасно обидчивый… Так вот. Я ошибалась. В сравнении с некоторыми индивидуумами, ты совсем не обидчивый. И вообще… Самый лучший, самый нужный, самый хороший и все такое… И надо же было пропасть именно в тот момент, когда я ощутила все это. Вот негодяй!”

На следующей же остановке, сухо простившись, студент вывез свои окорочка к выходу. Разворачивая тележку, он привычно проехался по моим модным ботинкам. Может, мстил за нотацию о пользе смеха?