Шрифт:
– А я ничего не вижу плохого в том, что когда-то мне привили любовь к классической музыке.
– А для меня одно только слово “привили” кажется противоестественным, – сказал я.
– У тебя и у тех, кто тебя воспитывал, собственно говоря, было не так уж и много выбора, – сказал Сережа Борису. – Кое-что из классической музыки, кое-что из литературы, русские народные песни и пляски, классический балет и танцы мужиков в армейской форме. Вот и все.
– Знаешь что, Сережа, – сказал Борис, – я не очень-то с тобой согласен, хотя, честно говоря, в такой плоскости об этом никогда не размышлял. Мне надо, наверное, немного подумать самому. Но вот у тебя где-то проскочило то же самое и про поступки людей. Тут я бы категорически с тобой не согласился.
– Почему?
– Ты считаешь, что нет ничего абсолютно хорошего или справедливого? Мне казалось, что на этом все человечество держится. Если не будет ничего святого, общего для всех...
– Послушай, – сказал Сережа, – если ты пытаешься войти в переполненный вагон сабвея, то ты удивляешься, почему народ не может пройти в середину вагона, где совсем свободно. А когда ты уже зашел в вагон, ты сразу начинаешь удивляться, почему все продолжают пытаться зайти, и совершенно искренне думаешь, что свободных мест в вагоне уже нет. А если считать, что понятие о справедливости одно и то же для всех, то как тогда можно объяснить все эти войны, когда десятки, сотни тысяч или даже миллионы людей сражаются друг с другом? Ведь подавляющее большинство из них верит в справедливость своих действий.
– Значит ли это, что ты не смог бы сражаться ни на какой войне на стороне кого бы то ни было?
– Почему? – спросил Сережа.
– Потому что ты бы сражался, зная наверняка, что твой противник искренне борется за правое дело.
– За правое для него дело, – сказал Сережа. – Люди бывают вовлечены в кровавую схватку, и у них не остается никакого другого выхода. В этом смысле приятно жить в стране с армией номер один.
– А как насчет того, чтобы переключиться на какую-нибудь тему полегче? – спросила Маринка.
– Возражений нет, – сказал Борис.
– А мы уже рассказали ребятам про твою маму и ее книгу, – сказала Светка Борису.
– А-а-а, – сказал Борис. – А это не книга. Это – воспоминания.
– Чувствуется какое-то пренебрежение к материнскому труду, – сказал я.
– Вовсе и нет. Хотя все эти воспоминания, мемуары имеют один неприятный оттенок.
– Какой же?
– Они пишутся довольно пожилыми людьми...
– Да, это, конечно, неприятно.
– Разрешите мне закончить свою мысль.
– Да, конечно, – сказал я.
– Они пишутся пожилыми людьми, которые чувствуют, что это их последняя возможность сказать что-то хорошее о себе и что-то плохое о том, кто этого, с их точки зрения, заслужил.
– Что же ты не сказал об этом своей маме? – спросил Сережа.
– Я говорил ей об этом много раз, и она даже что-то исправляла у себя в книге.
– Что же она исправила?
– У нее там была такая фраза: “Я слушала великого музыканта с восторгом и упоением. Он играл для меня, только для меня одной”. Я сказал ей: “Ты пишешь о великом музыканте или о себе? Единственная цель этой фразы – сообщить всем, какая ты молодчина, что он играл для тебя одной”.
– Ну, и она выбросила это? – спросил я.
– Нет, но она все-таки переписала эту фразу.
– Как же она ее переписала? – спросил Сережа.
– “Я слушала великого музыканта с восторгом, упоением и виной. Виной за то, что слушала его одна”.
– Ну-у-у, – сказал я.
– Ну-у-у, – затянул мне в унисон Сережа.
– Это совсем другое дело! – сказал я.
– Это са-авсем другое дело, – сказал Сережа.
– А ваша мама – музыкант? – спросил я Бориса.
– В каком-то смысле, да. В этом доме, где жили композиторы, она…
– Что это значит? – спросила Светка.
– Что? – сказал Борис.
– О каком доме ты говоришь?
– О доме, где жили все композиторы.
– Все композиторы жили в одном доме? – спросила Светка.
– Да, – сказал Сережа. – Ты разве не знаешь? Композиторы жили в своем доме. Все вместе. Писатели жили в другом доме. Но тоже все вместе.
– Ты шутишь.
– Нет, я не шучу. Неужели ты не знаешь, что всех писателей собрали в одном доме?
– Нет, – сказала Светка. – Они не могли оттуда удрать?
– Никто и не собирался удирать, – сказал Сережа.
– А зачем... я имею в виду… кто это все придумал?
– Я не знаю, кто это придумал. Но так было. Наверное, это сделали для того, чтобы было проще ими управлять. Где-то я читал или кто-то мне рассказывал, как им подслушивающую аппаратуру установили. Так она даже и не нужна была. Все очень смирно себя вели. Когда кнут жесткий, пряник не обязательно должен быть сладким. Немного сверху глазури добавили, чуть-чуть сахарку – и вполне достаточно было. А потом еще за свет стали в два раза меньше брать, деньжат на благоустройство подкинули. Так после этого записи, которые через подслушивающую аппаратуру шли, уже можно было для газетных передовиц использовать.