У обоих были прекрасные псы — следовики, свирепые в атаке и умелые в работе. Страшно даже представить подобные наросты в их жарких овчарочьих пастях.

Найде привязали на шею кусок рельсы и бросили в помойную яму.

Какая сила скрыта в маленьком тельце на пороге смерти?!

Дворняжка удержалась на поверхности вонючей жижи, подплыла к краю, где внезапно оказалось мелко, старалась выползти.

Ее толкали черенком лопаты, метлой, а она все не тонула и скулила отрывисто. Из ямы тянуло миазмами. Быстрое убийство заразного животного превратилось в пытку. Люди мучались и злились за свое переживание на жертву.

Схватили лом, попытались пробить череп, оглушить. Голова от ударов, как поплавок, ныряла в помои, удара не получалось.

Натка вскрикивала с тоской, у молодых парней — кинологов тряслись руки, их тошнило.

Потом все кончилось. Всплыло два пузыря и стало тихо, только дождь моросил, мелкий, сопливый, нудный.

Как хочется написать, что парни вынули багром тело собаки и, прикасаясь к нему без брезгливости, похоронили в могиле. Но этого не было.

Много лет спустя я в случайном разговоре с опытным ветврачом узнал, что это была совершенно незаразная, доброкачественная паталогия, легко, кстати, излечимая.

Завершить эту главу мне хочется аллегорическим рассказом «Волк». В свое время он завоевал ряд почетных призов в Москве и Ленинграде.

Волк подошел к шелестящим на морозном ветру флажкам, понюхал. Флажки пахли обыкновенно — человек почти не чувствовался. Волк вжался в снег и прополз под ограждение. Флажок жестко погладил его по заиндевевшей спине, волк передернулся брезгливо. Встал и пошел в лес, в бесконечно знакомое ему пространство, не отряхиваясь и не оглядываясь.

Лес глухо жужжал, встряхивая с елей лежалые нашлепки снега. Где–то под мостом журчала вода. Волк сел, задрав сивую морду, завыл було, сразу прервав вой. Некого было звать в этом, застывшем на зиму лесу, он был один. Может быть, последний волк на Земле. И он знал это. И жил подчас по инерции, а подчас потому, что он последний.

Флажков, прочих человеческих хитростей он не боялся. Он давно изучил их. А красный свет ничего не говорил старому самцу — в глазах давно убитой подруги в минуты нежности светился зеленовато–янтарный огонек.

В лесу было голодно, и волк часто наведывался в деревню. Он брал пищу одинокой козой, курицей, порой — отбившейся от стаи дворнягой. Быстро перерезал жертве горло, закидовал на спину и не торопясь уходил в лес. Он проделывал это и на глазах у людей с равнодушным бесстрашием, не обращая внимания даже на выстрелы. И поэтому казался заколдованным. Мистическим настроениям сельчан способствовали и безрезультатные облавы.

Старушки вспоминали забытый термин «волколак». В оборотня верили многие.

В это утро все было необычайным. Воздух сырой и крепкий щекотал ноздри, грудь вздымалась, шерсть на загривке щетинилась. Он долго хватал пастью вино весны, а потом завыл призивно и грозно. И слушал тишину леса. Одиночество не гармонировало с весной. И волк пошел к людям.

Он остановился на краю поселка и увидел овчарку из районной милиции. Крупная, с мясистым загривком она бегала в снег за брошенной вожатым палкой, балуясь, не отдавала сразу. Она почуствовала волка раньше человека, обернулась, пошла резким наметом, занося задние лапы влево, остановилась.

— Фас, — закричал милиционер, неловко шаря пистолет, — Фас, Абрек.

Повинуясь привычному посылу, Абрек сделал еще шаг.

Волк стоял легко и просто. Он расправил грудь, грациозно уперся толчковыми лапами прямо в снег. Он не шевельнулся — ждал. В глазах светилась озорная радость.

Только сейчас стало видно, как он огромен. Пес стоял рядом, но не заслонял волка. А тот не двигался с места и улыбался псу. Волк двинулся, и овчарка пала в снег, принимая позу беззащитности. Волк пошел к человеку.

Пуля тупо ушла в снег, другая. Руки миллиционера тряслись, но он был волевым человеком, стрелял еще и еще. Свинец обжег шерсть у плеча, но волк не ускорил шага. Он шел, играя мышцами, и глаза горели совсем по–человечески. Он не казался больше худым, хотя зима была голодной. Он был красив, а красота не бывает худой.

Смелый человек заверещал по–заячьи и, как его пес, упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, прикрывшего голову руками, на пса пооддаль, сделал движение к черной железине пистолета — понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.