А Ерноуль будто все это знал, все предвидел… Духи, что ли, его упредили? В общем, он собрал всех своих воинов в долине Верхней Ангары на речке Герамдай: понравилась, вишь, ему ровная чистая луговина, хватало там простору, чтоб разгуляться воинам.

Темной грозовой тучей наплыли самагиры на Герамдай и стали против лагеря противника. Грозно заревели в трубы, вызывая на смертный бой убийцу и вора Ерноуля и его сородичей.

Ерноуль двинулся со своим войском на самагиров. Чего ж ему оставалось делать?

Долго и люто бились богатыри. Даже малые парнишки помогали взрослым, не боялись смерти, проворно собирали копья и стрелы, подавали их воинам.

День дрались, два дрались, к концу третьего дня полегли на поле боя оба могучих рода — все самагиры, все чильчигиры. Остался в живых только один Ерноуль.

Огляделся вокруг: зеленый луг стал красным от крови, повсюду грудами лежали мертвые богатыри. А сколько малых ребятишек было побито!

И с болью понял тогда Ерноуль, что сгубил всех мужчин чильчигирского и самагирского родов. А из-за чего сгубил? Из-за своей любви к Чолбон… Кто продолжит жизнь на земле? Ведь в живых остались лишь старики да бабы.

Великий страх вошел ему в сердце, великое горе. Ерноуль застонал… Потом вытащил из чеканных ножен булатный сверкающий нож, вонзил его в свое сердце. Да…

С тех пор, значит, и повывелись у тунгусов богатыри, измельчал народишко. А какая сила раньше в людях была!

Вот старики и сложили эту песню в назидание потомству».

Богатырь Ерноуль наклонился над Чимитой и раскрыл клыкастую пасть.

— Ар-р-р… Ты Оськи Самагира баба? — хрипло шепчут его окровавленные губы.

Чимита отпрянула, закричала с испугу чужим, неприятным криком.

Оська вскочил с постели и проснулся. В курятнике неистово кукарекал петух.

Немалое время Оська приходил в себя, закурил, прилег на постель, поднялся, походил по избе. Вроде бы успокоился, но страшный сон не выходил из его ума.

Он вспомнил деда Агдыра, который говорил: «Если приснится тебе богатырь Ерноуль, хорошего не жди: где бы ни находился, что бы ни делал, поспешай в родной чум, к семье. Знай, быть иначе беде».

Оська торопливо оделся, вышел во двор. Восток уже алел.

— Зачем тебе бедная Чимита, Ерноуль?.. Пропадешь! Она тебя из винтовки, как собаку… У нее же добрая винтовка! Если вру, пусть накажет меня великий Мани. Уйди, Ерноуль, с моей тропы, добром говорю.

— Ты с кем это баишь? — спросил Антон, спускаясь с высокого крыльца.

— Ишь как, к Чимите приходиль.

— Кто приходил?

— Богатырь Ерноуль-то… Во сне видель…

Долго смотрел Антон на друга, потом рассмеялся:

— Э-э, Оська, сны чепуха, не верь им…

— Не-е, Антоха, пошто так баишь.. Не-е. Скорей домой буду ходить. Шибко скорей нада… Худо есть…

На толстых сучьях могучей сосны Антон с Оськой сделали сайбу, сложили на нее харчи. Довольные своей работой, сидели у потухающего костра, допивали чай.

— Ты, Осип, теперь прорубай дорогу… Одной тропой, паря, не обойдешься… Я бы тебя довез до Баян-Улы, а тут поворачивать приходится.

— Верно, паря, дорогу к людям надо.

— Купишь коня, горя знать не будешь. После ребятишек в школу повезешь… Чимиту в гости к Домне.

Оська недоверчиво посмотрел на Антона, потом широко улыбнулся, кивнул головой.

— Шибко верно баишь… Шибко ладно.

Распрощавшись, Антон поехал обратно, а Оська с тяжелой понятой зашагал в Баян-Улу.

— Как там Чимита?.. Черный Ерноуль приходил к ней… Черный бома, черный… — ругает Оська давно усопшего вождя чильчигиров.

К концу второго дня пути Оська подошел к ущелью Семи Волков. По заснеженной тропе вилась свежая стежка. Он разглядел следы, обеспокоенно подумал: «Чимита была… Однако, много раз приходила»…

У завала заметил припорошенное снегом кострище. «Пошто огонь здесь разводила?» — недоумевал охотник. И снова вспомнил сон. Сердце заныло, какая-то неведомая сила погнала быстрее вперед. Оська уже не чувствовал ни тяжелой поняги, ни усталости от долгого пути.

Вот и знакомый взлобок, вот и грива. — Почему не курчавится дымок? — тревожно спросил Оська у Духмянки. — Где Чимита?

На большом лугу пасется скот, а Чимиты нет. Ему снова вспомнился страшный сон. Оська скинул понягу и бросился бегом к гриве.