Шрифт:
Когда забираюсь в спальный мешок, Эля, которая все уложила в палатке, уже спит. А мне не спится – разговор о РОА в голове крутится. Ништяк, завтра на реке сцепим байдарки веслами и продолжим… хотя, едва ли завтра на воде будем – приближается циклон: все ближе и ярче зарницы далеких молний. Ночная гроза – фронт циклона, а за грозовым фронтом долго тянется нудный дождь. Так что послушаем Жорины песенки под аккомпанемент дождя и гитары. Как говорится в заповедях: «Тише едешь – морда ширше!»
Вспомнил детство. Наверное, не будет такого поколения пацанов, как мы, которые читали вместе с «Мухой Цокотухой» «Город Солнца» и изучали «Манифест Коммунистической партии» при вступлении в пионеры! А революционеры и герои Гражданской были нашими отцами и друзьями отцов. И жили они рядом, в таких же коммуналках. Красивые, веселые мужчины, прошедшие огонь, воду, готовые отдать свои жизни для счастья всех людей планеты! Всем!!
Все они – прекраснодушные донкихоты – исчезли в тридцать седьмом. Дон-Кихоту было лучше: хотя те, за кого он сразу же кидался в смертный бой, тоже были сволотой, но не так подлы, как советский народ, предавший на смерть всех донкихотов ради гебни и смиренного рабства! А какой смысл в слове «народ», если живут вместе донкихоты и чернь, говорящие на одном языке, но не понимающие друг друга.
Именно народ (!) ненавидел Иисуса Христа за Его бескорыстие. И вопил народ на площади:
«Распни, распни Его!» (Лк. 23:21)
Не потому ли народ негодовал, что Иисус Христос Великим и Мудрым его не называл, как льстил русскому быдлу его «Хозяин», глубоко презирая этот народ с рабскими душонками.
«Иисус сказал им… мир Меня ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы». (Ин. 7:6, 7)
И ученикам говорил Иисус:
«Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира… потому ненавидит вас мир. Если Меня гнали, будут гнать и вас». (Ин. 15:20)
Во все времена был народ: среди людей жили боги, бескорыстные, самоотверженные, но далекие от народа, как наивные «народники»…
Обрывки полусна, вперемешку с мыслями плывут в сознании. Я вижу Иисуса на ступенях дворца Пилата… разверстые пасти, заходящиеся в злобной истерике…
«Но они еще сильнее кричали: да будет распят!» (Мф. 27:23)
Значит, умели тогда организовать «гнев трудящихся масс»… И вдруг – горячее солнце, веселый стук колес, длинный товарняк изгибается на повороте! Ветер надувает нижние рубашки, весело гуляет под мышками и в наших наголо остриженных набалдашниках для касок. Стою в распахнутых дверях товарного вагона, опираясь на поперечный брус, стиснутый плечами таких же семнадцатилетних оптимистов…
– «Э-эх! Махорочка махорка!..» – рвется песня из распахнутой двери вагона. Даешь!!! Потом: Будапешт, Балатон, речка Раба, Шопрон, Вена… контузии, ранения… Сколько боли, любви и ненависти, грязи, страха и радости спрессовано в прекрасной и окаянной жизни человеческой на крохотной планете – Земле!!
Глава 11
Стиснув сердце, наваливается тяжелый старый сон, памятный с детства: черная туча неотвратимо приближается, зловеще клубясь над головой. В недрах тучи жутко сверкает что-то, зловеще громыхая… и не соображалкой вспоминаю, а телом ощущаю, что я, этот взрослый, сильный мужчина, лежащий в палатке, и тот хиленький чесик, которому снился этот сон, оба мы – одно и то же! Жив, курилка! Никуда не делся чесик, он живет во мне вместе со своим страхом и ненавистью!! И чувствую я то, что чувствовал когда-то одиннадцатилетний пацан с зудящими лишаями, скрючившийся под казенным одеялом, не греющим ни голодное тело, ни обиженную, обгаженную душу, полную страха и ненависти. Страха перед бессмысленно жестоким громадьем страны советской, готовой всей тупой и злобной мощью задавить, расплющить маленького чесика под чугунной задницей по-скотски тупого советского народа, и ненависти чесика к этой неуязвимой массе скотов – массе народной… такой лютой ненависти, при которой вся ее мощь и неуязвимость ни капельки не страшны!
– Советская власть голой жопой садится… нет, не на ежа! На скорпионов!! – говорил Мотор на политинформации. – В каждом чесе таится жало скорпиона!
А вот и шухерное, доброе лицо Мотора, перечеркнутое розовым шрамом… и замелькали тревожные сновидения калейдоскопом то злобных, то ласковых лиц…
…ВСПЫШКА!!! Ослепительная!! Яростно-ярко мерцающая! Сияние иного мира!! Короткое замыкание во Вселенной!!! Конец это или начало??.
Тянется и тянется сияние, тянется, так долго тя-янется, что успеваю я, уже не с ужасом, а с любопытством, подумать: вот, оказывается, какой он светлый – конец света! – вот и время остановилось!!.. Но не успевает исчезнуть сверхъестественный свет, а я не успеваю понять, что это, – яркая молния! – как оглушительный ррраскат грррома грррохоча обрррушивается на брезентовую крышу палатки и твердь земная под палаткой крррупно др-р-рожит от гр-р-ромового гр-р-рохота!!..
И мрак беспросветно непроницаемый вместе с резкой кислятиной озона врываются в палатку. Чернота, загустев до твердости, поглощает мир… и в осязаемо плотной, непроглядной тьме ближе, ближе с грохотом надвигается со стороны леса, стремительно неотвратимое ОНО… вот оно!!! – со злобным треском и ревом, зловеще завывая, обрррушивается на палатку, чудовищной тяжестью наваливается на нее!..
Бешеный ветер, злобно воя, в дикой ярости дергает палатку, кренит ее на бок, пытаясь оторвать от растяжек, сорвать с лица земли, унести в черную бездну клубящихся туч, рррастерзать ее в клочья! Тут же, вслед за ударом ветра, по туго натянутой палаточной парусине гулко бара-бара-барабанят тяжелые капли грозового ливня.