— Со всеми почестями, — ответил Муравьёв, стараясь говорить погромче, прямо в царское ухо, которое Александр Павлович подставил, приложив к нему руку, — но я ещё более был лишён в то время свободы.

— А каково было обращение с вами во время заточения?

— Очень грубое и невежливое.

— А после?

— После того как хан старался подарками и ласками заставить меня забыть прежний приём, то все те особы, которые не уважали меня прежде, были тише воды, ниже травы и старались подлостями загладить свою вину передо мной.

Государь обернулся к сидящему рядом князю Волконскому, главному квартирмейстеру русской армии:

— Я это знаю, это всегда так у восточных государей. А что вы думаете, полковник, вообще о внешнеполитической позиции хана по отношению к нам? Он искренен, когда говорит, что хочет дружбы с нами?

— Не думаю, Ваше Величество, — проговорил Николай уверенно, — мне кажется, он просто лавирует между различными силами в регионе. К нам он продолжает относиться неприязненно, но я хочу заметить, что среди хивинцев есть мощная сила в лице средних и мелких земельных владельцев и дехкан-крестьян, которые начинают с надеждой смотреть в нашу сторону. Они просто жаждут порядка и спокойной жизни под крылом сильной власти. А местные ханы и эмиры им это предоставить не могут. Мне кажется, что в будущих наших активных шагах в этом регионе мы должны опираться именно на них.

— А вы, полковник, обладаете стратегическим мышлением, — проговорил царь, внимательно вглядываясь в молодого человека, сидящего в кресле напротив. — Я думаю, вы, сочетая таланты военного и дипломата, ещё не раз с пользой послужите интересам нашей империи. Пожалуй, именно Восток ваша стихия, продолжайте изучать его. Ещё раз благодарю за службу.

Молодой полковник откланялся и вышел. Он шёл по гулким прямым коридорам Зимнего дворца так же уверенно и гордо высоко держа голову, как шагал недавно по улочкам Хивы. Такой же уверенный и смелый, только теперь на висках уже заметно поблескивали серебряные нити седины. Он только сейчас их заметил, остановившись перед огромным зеркалом в вестибюле. Трудный опыт не давался даром.

Вскоре Муравьёв вновь уехал на Кавказ. Притягательный Восток вновь манил его окунуться в жизнь, полную загадок и приключений.

мае в Тифлисе в 1827 году было уже по-летнему жарко. В полдень не продохнуть. Серо-голубое марево стояло над Курой и притихшим под палящим солнцем плоскокрышим городком. Застыла тишина и в большом доме Ахвердовых. Он стоял на пологом склоне, близ бойкой речушки Салалык, резво бегущей вниз. На её берегу раскинулся просторный сад, разбитый здесь лет пятнадцать назад, когда был ещё жив генерал Ахвердов, Фёдор Исаевич, командовавший в те годы артиллерией Отдельного Грузинского корпуса. Теперь в нём проживала семья генеральской вдовы Прасковьи Николаевны Ахвердовой. У неё снимал флигель грузинский князь Александр Герсеванович Чавчавадзе, командовавший Нижегородским драгунским полком. Но в Тифлисе он почти не бывал, проводя всё время в Караагаче, где был расквартирован его полк, и в своём знаменитом имении Цинандали. Его же супруга, княгиня Саломе, никуда не выезжала из полюбившегося ей дома Ахвердовых, сдружившись с её хозяйкой, Прасковьей Николаевной, женщиной с сильным и бодрым характером, которая ходила по дому завернув по локоть рукава платья и зычно отдавая приказания слугам. Так и жили вместе две семьи, и обе мамаши, одна блондинка, другая брюнетка, частенько не могли и разобрать, где её дети, а где чужие. Правда, чужих уже не было, все семеро стали родными. Поэтому и воспитывали, и баловали, и наказывали их всех вместе. Естественно, что главой этой большой семьи была Прасковья Николаевна. Она и за уши их драла, и французскому обучала, и рисованию с живописью, ведь мать-командирша, как её называл весь Тифлис, была к тому же ещё и известной художницей. Её изящные портреты хранились не в одной богатой усадьбе по всей России и Закавказью.

В этот жаркий полдень глава русско-грузинского семейства, позёвывая, шагала по жёлтой песчаной дорожке своего сада, испещрённой голубоватыми тенями от колеблющейся на ветру листвы толстых чинар. Она подошла тяжёлой походкой к беседке, где под листьями хмеля и винограда отдыхала в тени рыхлая и болезненная княгиня Саломе. Рядом с ней сидели её дочери: стройная, уже расцветающая четырнадцатилетняя красавица Нина и худенькая Катя, обещавшая совсем скоро вслед за старшей сестрой превратиться из гадкого утёнка в прекрасного лебедя. Здесь же играла на дорожке у беседки маленькая Дашенька, дочь Ахвердовой. Рядом с грузинками сидела и Соня, старшая дочь генерала Ахвердова и княжны Юстиниани, тоже рано умершей, как и её муж. Соня в апреле месяце вышла замуж за полковника Муравьёва, исполнявшего сейчас обязанности помощника начальника штаба Кавказского корпуса. Они все расположились вокруг небольшого круглого стола и пили шербет — смесь виноградного сока и грузинского красного вина со льдом.

— Ох и жарища сегодня, — проговорила Прасковья Николаевна, позёвывая и останавливаясь у беседки. Она почесала голову длинной тонкой стальной спицей, просунув её под белоснежный чепец с атласными оборками, возвышающийся на её голове как заснеженный Эльбрус. — Хочется, как наш Тузик, высунуть язык и завалиться куда-нибудь под куст в тенёчек, — проговорила Ахвердова и только собралась усесться на деревянную скамью беседки, как к ней подбежал оборванный, загорелый до черноты мальчишка и громко прокричал:

— Ваш Давидчик с моста в реку сиганул, а тётка Ефросиния, что бельё полоскала, выловила его из воды и выпорола мокрым полотенцем, чтобы дурья голова больше так не делала.

— О Господи Иисусе! — перекрестилась княжна Саломе и упала в обморок.

Вокруг неё засуетились дочки и Сонюшка.

— А что с ним, с Давидчиком, не расшибся он, когда прыгал-то? — спросила, хмуря брови, Прасковья Николаевна.

— Да ничего с ним не сделалось. Жив-здоров. Даже тётку Ефросинию так за руку укусил, что она кричала как оглашённая, — сиплым баском ответил мальчишка.

— Вот тебе, Серёженька, — протянула пряник Ахвердова солдатскому сыну, а заодно и дала гривенник.

В конце дорожки появился мокрый и злой чёрненький мальчишка. Он громко ругался, поворачиваясь назад, и грозил кому-то своим кулачком:

— Ты, Ефросиния, куриные мозги, ещё поплатишься за своё самоуправство! Это оскорбление всего грузинского дворянства... А ты что тут делаешь? — набросился он на Серёжку. — Уже наябедничал?

— Давидчик, живой? — кинулась к нему пришедшая в себя княжна Саломе, обнимая его и целуя. — Горе ты моё. Мокрый-то весь. Ты и вправду с моста прыгнул? Наверно, спихнули тебя с него эти базарные босяки. Я ведь сколько раз тебе твердила, не ходи ты на ту сторону, да и вообще теперь из сада чтоб ни ногой! Ведь кончится тем, что тебя или кинжалом пырнут, или в мешок засунут — и в горы! Ну почему ты такой непослушный у меня?