Шрифт:
— На «Храбром» грот-мачту снесло!
Прямо по корме, сильно накренившись на левый борт, зарывался носом в волны фрегат «Храбрый». Рухнувшая грот-мачта волочилась и била по борту, грозя проломить его. Было видно, как лихорадочно рубили ванты матросы, среди волн появлялись и исчезали упавшие за борт. Не успел «Храбрый» освободиться от сломанной мачты, как рухнула бизань-мачта, а следом оторвало и швырнуло в бушующие волны марса-рею вместе с матросами, так и не успевшими взять рифы…
Подоспевшие корабли вылавливали из воды матросов, но спасти удалось немногих. В волнах погибло сорок три человека. Хметевский приказал одному из кораблей взять «Храбрый» на буксир и отвести его на ремонт в ближайший норвежский порт, эскадра направилась на Балтику.
Во время обеда в гардемаринской каюте Дмитрий вдруг озорно выпалил:
— В охотку бы мне побывать на «Храбром» в тот миг, когда там мачты рушились!
Гардемарины вначале опешили, а потом наперебой начали ругать Сенявина за неуместную шутку. Один лишь Василий Кутузов вступился за товарища: не все носы вешать. Надобно и в беде смешинку найти. Спор разгорелся, и на шум в каюту заглянул Берх. Узнав, в чем дело, он насупился:
— Негоже, когда товарищи в несчастии гибнут, потеху устраивать. А дабы тебе, Сенявин, в науку сие пошло, отправляйся-ка на фор-салинг вахту нести. Авось тебя там бурный ветер развеселит!
Напыжившись, Дмитрий вытянулся перед Верхом. И без того румяные щеки стали пунцовыми. Не впервой влетало ему за вольности. Досадуя на капитана и товарищей, взбирался он спустя полчаса на фор-салинг. «Делов-то, — думал он, — ну, брякнул сгоряча. Ведь без злого умысла. И в самом деле любопытно, как беда сказывается на людях. Я бы и сам, наверное, со страху окочурился».
Сказал то, что пришло на ум, лукавить было не в его натуре. К досаде примешалась горечь обиды — как-никак сегодня он именинник.
Однако все эти мысли исчезли, едва ступил он на фор-салинговую площадку. Вместе с мачтой ее мотало на добрый десяток саженей из стороны в сторону, когда корабль взносило с гребня одной волны на другой. Так продолжалось до самой полуночи, пока ветер не начал стихать и море несколько утихомирилось, небо постепенно прояснилось. Раскиданные стихией корабли соединились, пришли в порядок, и эскадра направилась на Балтику.
Не успели гардемарины возвратиться в Кронштадт, как им объявили, что сразу после Рождества начнутся экзамены на производство в офицеры. Гардемарины встревожились, потому что многое было позабыто, а то и просто не выучено. Однако Дмитрий в этот раз оставался спокойным. Как-то получалось, что в последние годы ему легко давались науки. Быть может, сказалась настырность, с которой он изучал предметы. Так или иначе, но, когда стали известны результаты, Дмитрий оказался в числе трех лучших гардемарин из всего выпуска…
Яркие блики майского солнца играли на высоченном подволоке [17] просторного, обрамленного колоннами вестибюля Адмиралтейств-коллегии. На верхнем его ярусе, посредине площадки, выстроились два десятка гардемарин, теперь уже бывших. Рядом с Дмитрием, переговариваясь вполголоса, стояли его однокашники-дружки: Матвей Лизунов, Василий Кутузов, Матвей Муханов, Тилон Перфильев…
Из бокового прохода в сопровождении членов коллегии вышел граф Чернышев. Он остановился перед строем, подал знак, и аудитор огласил высочайший указ о производстве «по экзаменам на вакцинации по флоту» из гардемарин в первый офицерский чин — мичманы.
17
Подволока — пространство между накатом и кровлей.
Среди сопровождавших его Дмитрий разглядел и Алексея Наумовича Сенявина, который приехал его поздравить. Пошел третий год, как адмирал покинул флот на Черном море. Истерзанный малярией, он долго болел и в конце концов уехал в Петербург, где поселился в скромном домике на Васильевском острове. Несмотря на болезнь, летом бывал в Кронштадте, на шлюпке обходил корабли, частенько в Адмиралтействе высказывал советы по строительству кораблей. Когда торжественная церемония закончилась, он подозвал Дмитрия и наказал быть обязательно у него.
Весь день Сенявин-младший провел в хлопотах. Ездил к портному, отвез золотые эполеты пришить к мундиру, покупал башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки, шляпу с золотым галуном. Наконец, вечером, в полной парадной форме, явился к дяде.
Редко бывал в Петербурге гардемарин Сенявин и каждый раз старался забежать в этот уютный домик на Васильевском острове. Стены его были увешаны картинами морских баталий, портретами петровских адмиралов. Вдоль стен стояли на подставках модели парусных судов. В одной из комнат в массивном шкафу хранилась морская литература, собранная еще его дедом Наумом Сенявиным. Внизу, на отдельной полке, лежали мореходные инструменты. Всем этим Алексей Наумович всегда с охотой «довольствовал» своего двоюродного племянника.
Первым Дмитрий увидел отца, который продолжал адъютантскую службу у вице-адмирала. Николай Федорович и прежде, в Комлеве, не баловал детей вниманием, занимался больше охотой да борзыми. Последние же годы как-то сложилось, что отношения отца с матерью и сыновьями становились все прохладнее. В отличие от дяди, он довольно равнодушно встретил сына.
Алексей Наумович осмотрел гостя и заметил про себя, что вкус у племянника недурной.
— Чай, не токмо для парадов форма. Не упускай генерального дела. На кораблях-то смола да порох, ванты да шлюпки. Окромя кружев, схлопочи и робу для службы.