В конце века
вернуться

Денисов Николай Васильевич
Шрифт:

ПОРТРЕТ ЗНАКОМОГО

Засунув гвоздодер за голенище, Как финский нож, И важный, словно прыщ, Он пристально – Лежит что плохо! – ищет Среди живых и брошенных жилищ. То колесо, То образок с божницы, То пуговку средь мусора сеней! Вещица – дрянь, Но может пригодиться, Сам Плюшкин Наклонился бы за ней. «Мышкует» – в ночь, Идет в поход в другую (На людях чтя морали и табу!), Несет доску смоленую, тугую, А подфартит – чугунную трубу. Обочь и вдаль Гудит-свистит эпоха. И он с зарей, покрякивая аж. Со смаком мечет кашу из гороха, Удачным был На ток ночной вояж. Потом соснет – «куфайку» в изголовье, Проснувшись, Щец откушает горшок. И, берегя бесценное здоровье. Целебной травки примет корешок. Не курит. Да! Не чахнет и не пышет, Чалит себе, укромно шелестя. Но слух прошел, Слушок, точней: «Он – пишет! «Из мусорной корзины» – повестя». Словарь и стиль визжат, Как поросята, И местных тем убог и скучен круг. Уж написал ноль целых две десятых За двадцать лет мучительных потуг... И как-то Гоголь, Выглянув из мрака, (Он чародей и – может иногда!) Прочел страницу, лоб потер: «Однако...» И подтвердил: «Как скучно, господа!» 1991

ГЛАСНОСТЬ

Детина-критик гневным текстом «Врага» бичует, весь дрожа, Сквозит эротикой и сексом Его пещерная душа. Другой шумит о днях ГУЛАГа, Никто Отчизне не помог, Зато прибрали власть и блага, Как говорится, под шумок. На съездах-сессиях токуя, На главном клиросе страны, Мы видим – дулю нам какую Суют сии говоруны. Сулят топор. Готова плаха. И «дело», знать, заведено. И «гнев» грядущих Карабахов Отрежиссирован давно. Да только зря сдвигают кружки За свой фарцовый интерес: Лжедмитрий выстрелен из пушки, Иуда сам в петлю залез... 1991

* * *

Как допрежь ордена, презенты, Только гуще, позорней ложь. Сплюнешь горестно, в президента Хоть со скользом, но попадешь. Сколько их на Руси Великой, Не промажешь, бери подряд: Тот не вышел умом, тот ликом, Испохаблен калашный ряд. Вот один из них «ангел кроткий», Из прорабов – усвой и взвесь! Как цементным раствором, водкой Укрепляет маразм и спесь. Ну, взорлите ж, гудки заводов, Ну, ударьте, колокола!.. Прав был загодя «вождь народов»: Эвон сколь напласталось зла! 1991

НИТРАТЫ

Вожди почили в бозе, А новых нет пока, Жидки да мафиози В Советах и в ЦК. И катятся кортежи, И вносится нитрат, И «нобелевский» свежий Созрел лауреат. Душа небес взалкала? И в обществе – темно: Хоть в «леворадикалы», Хоть в «право», все одно... Ах, добыли свободу (Виват нам, дуракам!) Библейскому народу И прочим Собчакам. Еще б самих нас к стенке, Чтоб – некому тужить: Сплошные евтушенки, Сплошной бомонд и жидь! Куда желаешь – виза, Вся жизнь – сплошной полет, Ну, словом, как Раиса Максимовна живет. 1990

ХРИСТОС

Каких кровей Он? – старая дилемма. Как был зачат? – загадка глубока. Метрических бумаг из Вифлеема Не сохранили горние века. Известно лишь – когда и кем распят Он, И кто орал: «Распни его, распни!» Так что ж теперь зациклились на пятой На краткой строчке паспортной ОНИ? Недавно лишь «расшили» пунктик узкий, Но не был снят сей пристальный вопрос: Еврей ли Он?.. Не важно! Он – за русских, Он – Иисус Иосифыч Христос! 1998

РАЙСКИЙ СОН

Сон, конечно, и нынче крутой: Рай, приемная, очередь к Богу. Дверь открыл референт молодой И сказал: «Посидите немного!» Как на иглах сижу, как в тюрьме, Поминутно роятся вопросы: Что тут делают – нищий в чалме Иль буддийский народишко босый?.. Тут Пророк, через стену влетев, Снял хитон и сошел с колесницы, И, приветствуя офисных дев, Выпил пепси из рук ангелицы. Наконец я увидел Его, Как и ждал, Он промолвил солидно: «Поднял списки Я, сверил Ф. И. О., Крыжик есть, но ...оплаты не видно». Облик кроткий, а в голосе лед. И сквозь лед отчеканилось: «Знайте! Тыща в твердой валюте за вход На развитие Рая... Ступайте!» Кромку неба нашел без труда, Разбежался и ухнул по-русски. Хорошо – не задел провода! И проснулся от сил перегрузки. И – к окну. Потрясенный стою. Мир земной не обрадовал взгляда. Что сказать тут, коль даже в Раю Не избегли влияния ада. 1999

ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ ГОД

Когда громили танки Дом Советов, Я горько пил за души всех поэтов. И багрянел от крови сам собой Телеэкран когда-то голубой. Шестой канал – Ротару и «Лаванда», А на втором – расстрельная команда: Грачев-паша – змеиный камуфляж, Бурбулис – подстрекателей типаж, И прочие искатели наград... Зашел сосед – упертый демократ, Я без раздумий вышвырнул соседа: Локальный гром, негромкая победа. И пусть ликует сам с собой один, Зомбированный «ящиком» кретин. А Дом горел, прицельно танки били, При СССР их ладили в Тагиле: Камулятивным ухнут, пробасят... И я налил еще сто пятьдесят. Возник Спецназ, Омон, Бейтара тени... В столице кровь, беспамятство в Тюмени, Россия вновь на дыбе и во мгле. И злой прораб, кайфуюший в Кремле, Торжествовал и всем судил удавки. И Черномырдин – слон в посудной лавке, Гоняя мух во рту, в герои лез, Как лез вчера в ЦК КПСС. Когда Немцов с Явлинским мух прогнали, И всем Гайдарам сребреники дали, В квартире дверь, как будто в небе кратер, Разверзлась вдруг, явилась Богоматерь: «Переживем, – рекла, – а пьянку брось!» И нимб сняла, повесила на гвоздь. 1999

В ОДНОМ УРАЛЬСКОМ ГОРОДЕ

С подозрением гляжу я на сей твердокаменный город, Не берусь выгораживать даже работный народ. Дружно пропили «ВИЗ» [1] , «Уралмаш» промотали. И впору – Снова песнь заводить про несчастный кирпичный завод. Вот свой поезд дождусь, подпирая колонну вокзала, И надолго закружит глубины пространства и лет. И кургузый Свердлов, что не сдернут еще с пьедестала, – На аптекарских ножках – вздохнет с облегченьем вослед. Настроенье опять – уводите и сразу повесьте! От одних открестился, к другим не прибился, не смог. Вновь трамбуют асфальт на расстрельном Ипатьевском месте, И трагедии русской все катится смертный каток. Ну, понятно: да здравствует! – нет ни цензур, ни запретов. Но пришла и расплата. Во мгле найти версты-пути. И пример налицо: даже пары приличных поэтов. Как ни тщись, в этом городе нет, с фонарем не найти... 1997

1

«ВИЗ» – Верх-Исетский завод.