Гроза началась неожиданно. Только что во всю мочь палило солнце, стрекотали кузнечики, трещали стрекозы. Вытоптанная до белого блеска полевая тропинка петляла в пожухлой траве. Пахло иван-чаем, полынью, мятой. Батальоны белоголовых ромашек рассыпались по луговине. Они стояли кучно, и сверху казалось, что кто-то небрежно раскидал их по зеленому полю.

Околдованный предгрозовой тишиной, я медленно брел по тропе, осторожно раздвигая нависшие над нею цветы. В голове не было никаких мыслей. Удивительное, ни с чем не сравнимое чувство слитности с окружающей природой наполнило меня до краев, и я боялся расплескать, потревожить, омрачить его.

Гроза подкралась незаметно, неслышно. Она застала врасплох и меня, и луг, и недалекую березовую рощу. Первый удар грома показался таким оглушающе сильным, что земля качнулась под ногами. Травяное море мгновенно потемнело и заволновалось. Из распоротого молнией неба хлынул ливень. Прямо водопад. Пока я добежал до рощи, на мне не осталось ни одной сухой нитки.

Я прижался спиной к березе. Вокруг грохотала, бурлила, сверкала гроза. Мне вдруг неудержимо захотелось кинуться в кипящий водоворот ливня, схватить молнию и свить ее в спираль. Я уже рванулся было, как передо мной из водяной пучины, освещенная голубой вспышкой, вынырнула девушка. Мокрая, смеющаяся, счастливая. С ее волос стекали струйки воды.

— Откуда ты? — спросил я.

— Из грозы. Прямо из центра разряда. Видишь, ресницы опалило?

И в самом деле, у нее были короткие, будто опаленные, рыжеватые ресницы. Да и волосы, когда просохли, оказались с рыжинкой. Но разглядел я все это значительно позже. А тогда, стоя рядом под одним деревом, я видел все в каком-то нереальном, фантастическом свете. Капли-монисты звенели на концах ее волос. Из глаз вылетали зеленые искры.

Она притягивала. Я поцеловал ее в губы.

— Зачем это? — рассердилась она.

— Не бойся! Ты ведь неземная. Ты богиня, дочь грозы. А богиням людская любовь не страшна.

— Любовь не бывает страшной.

Вера была права. Любовь не бывает страшной. Даже неразделенная, даже отвергнутая.

Кукушка нагадала нам сто лет счастья. Мы верили: настоянная на травах и цветах, обласканная ветрами и солнцем, наша любовь будет бессмертной.

Последний раз мы пришли сюда за два часа до моей отправки на фронт…

И вот мы опять рядом.

Не заметили, как перешагнули двадцать пять лет.

Мягкий асфальт под ногами. Огнедышащее солнце над головой, и мы. Только мы двое. Как тогда. Ни города. Ни людей. Ни машин.

Наваждение было кратковременным. Опять легли между нами прожитые годы. И все же в моей душе пела какая-то потаенная струна. На самой высокой, рвущейся ноте. От ее восторженного звучания во мне все оттаяло, обмякло. Я хотел быть красивее, чище, добрее. Я хотел стать таким, как тогда, четверть века назад…

— Пойдем. Присядем в сквере. Я хоть разгляжу тебя как следует.

— А что меня разглядывать? Пятый десяток. Седею.

— Не-ет. Это не главное. Не в этом суть.

Мне невыносимо хотелось прикоснуться к ее лицу. Я был уверен: от моего прикосновения оно снова станет прежним. В эти минуты я забыл все. Даже ее письмо в госпиталь: «Прости. Так уж получилось. Значит, не судьба». Забыл злобу, обиду, боль. Горечь бессонных ночей…

— Слышала, большим человеком стал. Готовишься к защите докторской…

— Ах, что докторская… Расскажи лучше, как живешь. Все там? Или здесь, в городе?

— Там. Учительствую. У тебя жена, конечно, не работает?

— А роща… наша роща… цела? Бываешь в ней?

— С тех пор не бывала. Квартира у тебя большая?

— Помнишь тот ливень… Гроза… Богиня…

— Была богиня. Все это ребячество. Приехала вот дочку в мединститут устраивать. Конкурс, знаешь, какой. У тебя, наверное, есть там знакомые…

— Есть… есть. Все есть, кроме того, что было. Помнишь, ты сплела мне венок из ромашек? Мы забрели на пасеку…

— Теперь у нас нет пасек. Мед привозной. По три рубля за килограмм платим. Все с рынка…

— Прости, Вера. Мне пора на совещание. Приходи вечером. Познакомлю с женой и сыном. Посидим, прошлое вспомним…

— Да нет. Вряд ли. С дочкой вот надо уладить, купить кое-что…

— …Прощай, Вера.

Я никогда не говорил ей «прощай». Только — «до свидания». И в письмах с фронта — «до свидания». Даже в том, из госпиталя, после ее предательства — тоже «до свидания».

Странно устроен человек: ему всегда чего-то не хватает. Жил я в Таджикистане — тосковал по родной Сибири. Переехал в Сибирь, прожил год и заскучал по горячему азиатскому солнышку. Все чаще стали мы поговаривать с женой: «А не провести ли нам отпуск в Таджикистане. Поесть вдоволь фруктов, повидаться с друзьями юности?» Но шли годы, незаметные и скорые. Минуло десять лет. Наверное, я так и не собрался бы в дальние края, если б нынче в августе не получил письмо от старого друга из Душанбе. Он приглашал на свадьбу сына. Подумать только. В моей памяти этот сын был сопливым парнишкой с исцарапанным лицом. А, оказывается, он уже жених.