— Если в гости пожаловали — прошу в дом, — пригласил он.

— Чей это конь? — пропустив мимо ушей приглашение, спросил Барнабишвили.

— Если войдете, я объясню. Мне есть что вам сказать.

— Это нам есть что сказать… Лошади испоганили все вокруг, а ты мне тут лазарет устроил.

— Может, приручим этих коней, будут служить нам, и я помогу, а то ведь и им трудно приходится… вот, этого сегодня волк задрал, — пытался сохранить миролюбивый тон Саба.

— С каких пор ты стал думать об общей пользе, а?! — вызывающе продолжал Барнабишвили.

— Не перечь, Барнабишвили, эти кони стоят того, чтобы за ними ухаживать, — ответил Саба.

— Нужно было думать, когда вы начали их разводить, а теперь поздно. Кто справится с таким табуном?!

— Я справлюсь!

— Ты?! И ты туда же, старое вспомнил, да?! Сто коней на одного человека, не много ли придется?

— Не для себя стараюсь — для вас!

— Нашел себе коня, за ним и ухаживай! — Барнабишвили с издевкой взглянул на старого жеребца и уехал. Оба всадника поспешили за ним.

Саба, улыбаясь, проводил их взглядом. Только улыбка эта была горькой. В душе он ругал Бикашвили, который толкнул его на откровенный разговор с Барнабишвили.

А через неделю он стал свидетелем ужасающего зрелища.

Двадцать всадников, вооруженных палками и вилами, окружили пригорок близ лесной опушки, вспугнули боевыми окриками Иотамовых коней и погнали их дорогой, по которой те ходили к реке на водопой. Оглашая громким ржанием все вокруг, неслись кони по спуску, земля сотрясалась от топота их копыт, пыль поднималась до небес. По дороге спрятавшиеся в засаде люди подзадоривали их, шумя и размахивая палками, не давали свернуть с дороги табуну, который с шумом водопада несся вниз, к Алазани.

Алазани в то время вздулась, вышла из берегов и хмуро катила огромные, мутные, черные волны, неся за собой все, что попадалось на пути…

Все это Саба видел собственными глазами. Сначала он услышал крики и возгласы людей, потом — ржанье и конский топот. Он взбежал на пригорок и долго смотрел оттуда на открывшееся зрелище.

Словно поток прорвал плотину и, сметая все на пути, прокладывает себе путь к реке.

У самой Алазани табун в испуге отступил, кони, наталкиваясь друг на друга, пытались пятиться, но, оказавшись в кольце всадников и пеших преследователей, закружились на месте, ища выхода из окружения.

Преследователи с шумом и криками наступали, постепенно сжимая кольцо. Испуганные лошади сбились в кучу и опять повернули к реке. Одна из них рискнула и бросилась в пенящуюся Алазани, за ней — вторая, третья, и… весь табун ринулся в реку. Несколько коней пытались выбраться на берег, но их закидали камнями и угрожающими криками заставили повернуть обратно. Кони направились к другому берегу, но и там их ждали с камнями и палками горластые молодцы.

Остолбенев, Саба сверху смотрел на реку, над бурлящей поверхностью которой выступило множество конских голов. Кони в отчаянии вытягивали шеи и изо всех сил боролись с сильным и коварным течением, с глубокими воронками. Саба с криком «Люди, что вы делаете!» сорвался с места и побежал вниз. Пригорки и деревья скрывали от него реку, но то и дело между деревьями проглядывала поверхность реки с конскими головами…

Так он бежал некоторое время, потом, запыхавшись, остановился и снова взглянул на реку: конские головы торчали над водой. Течение сносило их все дальше, но они были еще хорошо видны. Противоположный берег представлял собой высокий утес, за которым река сворачивала вправо и меняла направление. Если они смогут пройти это место благополучно, то дальше изогнутый, как лук, берег снова выравнивается и… Сабу вдруг осенило, что именно здесь кончается граница Грузии и начинается Азербайджан.

Он не помнил, куда бежал, когда и почему упал, сколько времени прошло. Очнувшись и открыв глаза, он поначалу ничего не увидел, только услышал шум воды, но когда пришел в себя и стал различать окружающие предметы, то разглядел по обоим берегам реки людей, людей и… коней, но не в реке, а на берегу. Коней он узнал, людей — нет. Он с облегчением вздохнул — кони спасены! Наверное, часть из них погибла, но большинство спасено. Раньше эти кони на выстрел не подпускали людей, а теперь, укрощенные рекой, они покорно стояли с понурыми головами, усталые, обессилевшие. Какие-то люди внимательно осматривали их, хлопали руками по спине и бокам, проверяли им зубы.

Укрывшись за вязами, Саба смотрел на спасенных коней и радовался. Он еще не знал, что этот табун, около ста коней, Барнабишвили, как четыре года назад — овец, заранее продал и спустил по бурной Алазани за пределы Грузии. А там коней, с которыми не справилась речная волна, поджидали новые хозяева.

Вечером Саба пешком возвратился в деревню. Несмотря на голод и усталость, на душе у него было легко, так как в сердце теплилась надежда: попытка Иотама разводить лурджу удалась и рано или поздно даст всходы. Но эта надежда постепенно угасала. Саба не знал до конца, что творится вокруг, но червь сомнения точил его душу…

Он прошел полдеревни, не встретив ни одной живой души. Его испугала эта пустота и мертвый покой. Когда же, ускорив шаг, он свернул к дому, то увидел на проселочной дороге старого лурджу, которого неделю назад чуть не задрали волки.

Конь и юноша медленно приближались друг к другу, будто у обоих была непосильная ноша. Шатаясь и едва волоча ноги, прошел Саба еще несколько шагов, потом колени у него подкосились, он упал, увидел совсем близко от себя знакомые копыта и почувствовал, что старый жеребец обнюхивает его голову и шею.