Ладо приблизился к Степанэ и, неожиданно замахнувшись, ударил его в подбородок. Мельник отлетел к стене и сполз на пол. Прежде чем он успел подняться, Ладо снял ремень и, сложив его вдвое, хлестнул мельника по лицу. Раз… другой… третий…

Каждый удар сопровождался бранью и проклятьями.

Духанщик так растерялся, что не мог никак выбраться из-за стойки, растерянно лепетал:

— Что ты делаешь, Ладо-джан… Ведь убьешь человека… Садись, я тебя и накормлю, и напою… Ладо… Ладо-джан…

Ремень Ладо яростно свистел в воздухе. Мельник прикрывал лицо руками, умолял не убивать.

Ладо устал, он прерывисто дышал, обливался потом. Наконец оставил Степанэ в покое и, разгоряченный, отвернулся, чтобы застегнуть ремень.

— Антон, дай поесть! — крикнул он, садясь за стол.

Духанщик сделал знак Тасико, испуганно выглядывавшей из кухни:

— Неси все, что есть!

Мельник кое-как поднялся. Из ран на лице сочилась кровь, веки посинели и распухли. Он достал из кармана платок и вытер кровь. Потом снова провел по лицу окровавленным платком.

Духанщик переводил испуганный взгляд с мельника на Ладо и держал язык за зубами, боясь, как бы снова не сцепились эти два богатыря.

Ладо сидел, спрятав лицо в ладони и упираясь локтями в стол. Тасо поставила перед ним тарелку с горячей каурмой. Антон подал хлеб. Ладо не шевельнулся. Горячий пар овевал его лицо, запах пищи щекотал ноздри, но есть он сейчас не мог. Что-то подступало к самому горлу, и ему даже слюну трудно было проглотить.

Степанэ, пошатываясь, побрел к выходу.

— Значит, так?! — обернулся он, уже открыв дверь.

Ладо отнял ладони от лица и исподлобья взглянул на мельника:

— Получается, что так… И ничего не поделаешь…

Степанэ хлопнул дверью.

Духанщик бегом поднес рыбаку водки.

— Выпей, Ладо-джан… Полегчает.

— Старый долг, говоришь, за мной?!

— Да все Степанэ нашептал, а я и послушался!

— Что нашептал?!

— Ну… говорит. — Антон смешался. — Не давай ему ничего.

— Почему?

— Чтоб скорей, говорит, ушел.

— А ему не все равно, когда я уйду?

Антон, сопя, наклонился и зашептал на ухо:

— Да девчонке проходу не дает, будто на ней свет клином сошелся! На эту ночь велел ее задержать в духане.

Ладо залпом выпил водку и поставил стакан на стол.

Духанщик снова налил. Ладо отломил кусок хлеба и начал есть.

— Лодку продам, а долг верну… Так и знай…

— Знаю, Ладо-джан, как не знать, — поддакивал духанщик.

«Лодку продам… — Дурное предчувствие кольнуло Ладо в самое сердце, и он повторил про себя: — Лодку продам… Этого только не хватало… — На этом свете у меня ничего нет, кроме лодки… Лодка да собака…»

Ладо только сейчас вспомнил о собаке.

— Тасо, — обратился он к стоявшей рядом девушке, — не сочти за труд, приведи сюда мою собаку.

— Твою собаку? — переспросил духанщик. — Но ведь твоя собака утонула.

— Как это — утонула?!

— А когда ты на мельничном колесе висел… Степанэ столкнул ее в воду.

— Ты это сам видел?

— Сам.

Рыбак оставил тарелку и задумался. Сердце у него болело, где-то внутри, в глубине, глухо ныло, как будто кто-то стискивал его рукой, выжимал, как виноградную гроздь.

Ладо резко поднялся и застегнул пальто.

— Выпей еще! — сказал духанщик.

Ладо поднял воротник и вышел на улицу. Он собирался заночевать в духане, но передумал. Ему не хотелось там оставаться, не хватало воздуха. А после того как он избил мельника, на душе и вовсе стало скверно. «Не следовало руки пачкать», — думал рыбак.

На улице было морозно. Выпавший недавно снег успел покрыться ледяной коркой, и идти было трудно. Ладо медленно шел вниз. Поравнявшись со своим домом, он невольно бросил взгляд на окно. В комнате горел свет. Этот желтый апельсиновый свет притягивал рыбака с удивительной силой. Ему хотелось в последний раз заглянуть в свой дом, окинуть все прощальным взглядом…

Почему-то вспомнился тип в зеленом френче. Вернее, его слова: жизнь устроена просто, люди сами ее усложняют. Ладо улыбнулся. Тогда он не понял этих слов. Зато теперь подумал: может, то, что устроено просто, вовсе и не жизнь… Настоящая жизнь начинается потом, когда ее усложняют… Может, так… А может, и совсем не так…

Ладо сделал еще один несмелый шаг. Пересек улицу и заглянул в окно.

Юлия лежала на тахте, уставясь в потолок. Лицо ее было бледным и неподвижным. Как будто она спала с открытыми глазами: уснула, а глаза остались открытыми.