Хозяйка дома вошла в «сокровищницу», и я за ней следом. Мне сразу ударил в нос запах старых книг и пыли. В комнате было темновато, но она зажгла свет, и вдруг я увидел, что нахожусь в огромном книгохранилище.

— Можете не верить, но этими книгами пользовались великие Илья… Иване Мачабели… Яков Гогебашвили… [31]

— Вы были знакомы с Ильей Чавчавадзе?

— Конечно.

— Вот это да!

— Эта библиотека замечательна тем, что здесь в свое время работали великие люди. С этой стороны отдел истории. Иване Джавахишвили [32] целую неделю сидел здесь, с утра до ночи.

Мы ходили между полок, и калбатони Мариам с восторгом говорила:

— Это английская литература! На английском языке, батоно!

— Это русская классика! Редчайшие издания.

— Это греческая и римская поэзия! Уникальные книги!

— Это грузинская литература и история!

— Это французские книги… Это немецкие!

— Это уже Восток! Персия, Аравия, Индия, Япония!..

— Это живопись! В Грузии самая большая коллекция альбомов — у меня.

— А это театр!..

Здесь калбатони Мариам остановилась и многозначительно посмотрела на меня.

— Это все я предлагала Зейнаб, но «госпожа» не пожелала. Я хотела, чтобы она, если ей суждено стать актрисой, была человеком образованным. Литературу на грузинском языке она могла читать сама, а книги русские и французские я бы ей переводила… Только бы она следила за книгами, стирала с них пыль… На это ушло бы полчаса в день, не больше. Я постарела, не могу уже… Высота здесь пять метров, как мне достать?

Мы вышли из книгохранилища, но она продолжала.

— Пять лет никто не приходил… Правда, война была, но ведь и во время войны книга нужна. Нетронутые книги — это ужасно. Боже, кто только ни приходил, кто только ни пользовался этими книгами. И Василий Барнови здесь бывал, и Михаил Джавахишвили, Павле Ингороква, Дмитрий Узнадзе, Евгений Микеладзе… Семь лет назад сюда трижды приходил Галактион… А однажды пришел Гамсахурдия [33] и спросил какую-то немецкую книгу, не помню какую, он попросил дать ему книгу домой… Он не знал, что я никому не даю книг на дом, и, кажется, ушел обиженный.

Я больше не садился, да и калбатони Маро не предложила сесть — со счастливой улыбкой она углубилась в воспоминания, называла и называла фамилии людей, которых я, за редким исключением, не знал. Я слушал ее оглушенный, эти книги ошеломили и напугали меня. Никогда раньше не видел я столько книг вместе и не представлял себе, как у одного человека может быть такая библиотека.

— Дом этот целиком принадлежал моему отцу, — продолжала калбатони Маро, — но я предпочла жить в этой комнате, чтобы книги были под рукой.

Еще она рассказала, что раньше преподавала классические языки в женской гимназии, а потом устроилась учительницей французского в школе… «Сейчас получаю пенсию и живу, как все». Под конец в ее счастливую улыбку вкралась грусть, и с сожалением она сказала:

— Трудно, когда никто не приходит… Да и кто придет в эту пыль и темноту, когда существуют чистые и светлые залы…

Дольше я не задерживался, распрощался и ушел. Хозяйка дома проводила меня и вежливо пригласила:

— Если книги понадобятся, не стесняйтесь.

Я пошел домой. Мне стало понятнее, почему Зизи без оглядки бежала из этой обстановки, бежала, даже адреса не оставив. Она не выдержала бы среди старухиных воспоминаний, среди книг и осколков чужого прошлого. Но куда она ушла и как рискнула уйти? Меня восхищала, но в то же время пугала Зизина смелость и ее способность моментально осваиваться в незнакомой обстановке. И все-таки куда она ушла? Наверное, туда, где обстановка подходила ей больше или где она свободнее в обстановку вписывалась. Но, как я уже сказал, поведение Зизи меня пугало, и я не находил ему оправдания. Не потому, что был устроен по-другому и поступил бы иначе, чем Зизи, нет, совсем нет. Зизи быстро привыкала к удобной ситуации, разбиралась в ней и могла принимать самостоятельные решения. Все это она совершала не из хитрости, а непосредственно и искренне. Зизи была жертвой своей искренности, которая то делала ее капризной, то наполняла чувством превосходства. Заблуждаясь, она видела будущее в розовом свете.

Вернувшись домой, я рассказал отцу, как обстоят дела. Отец задумался и, почесав в затылке, сказал: «Завтра же посылаю письмо ее матери». Сказал и сразу, ни минуты не медля, сел писать.

Зизи знала мой адрес, и я ждал, что не сегодня-завтра она зайдет, но осень пролетела, а она так и не появилась. Да и письма от Маро-учительницы мы не получили: она, как видно, знала, где ее дочь. В конце концов, не бросила же она дочку на произвол судьбы? И Зизи не смогла бы прожить без матери, ведь та снабжала ее и деньгами и продуктами.

Одним словом, Зизи я из виду потерял.

Да, я знал, что Зизи жива-здорова и что она в Тбилиси. И все же мне было странно, когда время от времени до меня долетали вести о ней; часто — совершенно неожиданными путями. Я не видел ее, но мне то и дело слышался ее голос. Я физически ощущал, что Зизи в Тбилиси. Где? Где — я точно не знал. Может, в Дидубе или в Нахаловке, в Сололаки или на Вере, в Ортачала или на Авлабаре или… Адреса я не знал, но знал, что она есть, существует, живет, а значит — поет, танцует, читает стихи…