Шрифт:
Он чувствовал на своем плече чью-то тяжелую и холодную руку, но даже не повернул головы, чтобы посмотреть, чья она.
— Где моя собака? — спросил он снова, ни к кому не обращаясь.
Он смотрел на балконы. Соседи молча отводили глаза, никто не отвечал.
Мальчик бросился к воротам.
Там стояли те четверо, его враги, насмешливо улыбаясь. Но улыбка разом сошла с их лиц, когда они увидели его.
— Куда делась собака?
Мальчишки отпрянули от него.
— Где она?
— Муко забрал, — шепотом сказал веснушчатый.
— Это вы привели его! Вы открыли дверь!
Они переглянулись, снова посмотрели на него. Мальчик схватил за ворот двух своих врагов, стукнул их об стену и повалил на землю. Потом он обернулся к двум другим. Но их уже не было — они сбежали. Он презрительно взглянул на поверженных и пошел.
Мальчик шел один…
По-мужски, широким, твердым шагом шел по улице маленький смуглый мальчик, сжимая в руке круглый кусочек жести.
Габо
Одинок он, этот старый машинист. Живет он прямо у железной дороги в Сванетис-убани. Пути проходят так близко от дома, что промчится поезд — и все здание трясется.
Жизнь свою Габо уже прожил. Были у него и жена, и сын. А теперь остался он один-одинешенек. Только и близких что целый квартал, где все знают и любят его, все от мала до велика называют его дядей Габо.
Семьдесят семь лет ходил Габо по этому свету. Семьдесят семь лет — это не мало, но и не так уж много: двадцать восемь тысяч дней светало и темнело для Габо. Двадцать восемь тысяч радостей он увидел и пережил, столько же бед и печалей. Потому и ходит он сгорбившись. Еле передвигает ноги: ведь приходится тянуть все дни, что остались у него за плечами.
Половину жизни Габо провел на паровозе. Полсвета увидел он из окна мчащегося паровоза.
Все пути, все дороги исколесил Габо — от Грузии до Крайнего Севера, от Дальнего Востока до Польши… Иногда в туманной памяти его, как острова, всплывают далекие станции и платформы. Старик не знает, почему то появляются, то исчезают в тумане эти незнакомые станции. Когда он их проезжал? И почему все снятся ему бесконечные, холодно сверкающие в ночи рельсы?
Бывает, что разбудит его крик паровоза. Приподнимет голову перепуганный Габо. В тишину вслушивается, да, в тишину, ведь на земле в этот час свивает свое гнездо ночь, тихая и спокойная. Наверное, вот так же, проснувшись, вслушивается мать в плач своего умершего ребенка.
Последнее время поезда даже окликают его:
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!..»
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!..»
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!»
«Габриэ-э-эл!..»
Старик быстренько встает с постели и включает свет, выходит на железный балкон, повисший над улицей, вглядывается в ночную тьму.
«Даг-дуг, даг-дуг, даг-дуг!..»
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!..»
Весь дом трясется, стекла звенят.
Габо знает: там, в конце улицы, вверху, где остался маленький просвет между двумя домами, сейчас покажется поезд. Не то что покажется — просто бледные прямоугольники его светящихся окон быстрой прерывистой лентой промелькнут и исчезнут.
И старик скоро вернется в комнату, крепко запрет дверь, закроет ставни, заберется в постель и с головой укутается в одеяло. Наступит блаженная тишина, ни звука не слышно ниоткуда… Потом дремота одолеет его, расслабит старческие мышцы. Теплый сон дрожью пробежит по телу.
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!..»
«Га-бо, Га-бо, Га-бо!..»
«Габриэ-эл!..»
Снова возникают в тумане далекие незнакомые перроны, освещенные, набитые людьми вокзалы…
Утром почтальон принес Габо пенсию. Сейчас старик присел к столу и пересчитывает деньги. Часть их Габо оставит себе, а часть пошлет Гугуте в деревню. Так не только сегодня: Габо давным-давно уже посылает Гугуте деньги. Сначала он делил с ней зарплату, а теперь вот — пенсию.
Гугута — это внучка Габо, беленькая, светловолосая, маленькая девочка. После войны невестка с внучкой одно время жили у Габо. Потом невестка переселилась в деревню и увезла с собой Гугуту, светловолосую, беленькую Гугуту.
Габо семенит на почту, дрожащей рукой отсчитывает кассирше деньги, довольный, поворачивает обратно. По дороге заходит в парикмахерскую.
— Пожалуйте, дядя Габо. — Гладко выбритый парикмахер в белом халате пододвигает ему стул.
Старик молча садится перед зеркалом, устраивается поудобнее, стул, видно, точь-в-точь по нему приходится. Ничего не говорит Габо. Парикмахер сам знает, что надо делать, ведь не первый раз Габо приходит сюда.
— С почты, дядя Габо?
— Да, с почты.