Лифт со скрежетом поднял его. Дверь была свежепокрашена по старой краске. На ней — две сияющие латунные накладки с каллиграфическими гравированными надписями. На верхней:

На нижней:

Джордж постучал и вошел. Офис представлял собою угловую комнату в одно большое окно с видом на задворки сквозь мутное стекло. Прямо у окна стоял письменный стол потертого красного дерева с намеком на стиль чиппендейл [5] и такое же кресло с высокой спинкой. В кресле сидел господин, лица которого Джордж рассмотреть не мог, ибо тот сидел спиной к свету. Человек за столом поприветствовал Джорджа, помахав ему рукой и тем самым дав понять ему, что он заметил визитера, но просит его немного подождать. Джордж сел в угловое кресло и принялся рассматривать один из журналов, уютной кучкой лежавших на стеклянном столике.

Мистер Джереми Лоустон продолжал разговор с ранее явившимся к нему посетителем — восточного вида человеком в нескладно сидящем костюме. Президент говорил с ним на каком-то непонятном языке.

Журнал быстро наскучил Джорджу — и он начал исподволь рассматривать президента Лоустона. Одет тот был странно даже по американским стандартам. Из-под стола высовывались его ноги в кроссовках «нью-баланс». Носки грубой деревенской шерсти. Мятый дорогой пиджак из харрис-твида. Дешевая и старомодная рубашка без галстука. Клочковатая рыжая борода и усы. Золотые очки «кортье». Когда Лоустон протянул посетителю папку, Джордж заметил на его руке характерный голубой циферблат часов «патек-филипп» в белом золоте.

Ошибиться было невозможно: обнищавший миллионер — или безразличный к своей одежде человек с большими деньгами. Нью-Йорк — странный город.

Посетитель встал и, прижимая обе руки к сердцу, начал кланяться, пятясь к двери, которая и закрылась за ним.

— Мистер Мещерски? — президент привстал и протянул Джорджу руку. — Чем могу быть вам полезен? Присаживайтесь ближе, — и вдруг — на чистом русском, даже с вологодским оканьем: — Объявлением нашим заинтересовались?

— Вы догадались, что я русский, по фамилии? — улыбнулся Джордж.

— По акценту. Когда вы звонили по телефону, договариваясь о встрече. Русский железобетонный акцент неистребим. Хоть сто лет в Америке проживите, от акцента не избавитесь.

— А сами вы, извините за любопытство, на каком языке говорили только что с этим господином? — спросил Мещерски.

— На арамейском. На старом добром арамейском языке. Я и диссертацию свою защищал по сравнительной фонетике арамейского и древнегреческого языков. С оппонентами, как говорят в России, было туго… О’кей, — произнес после паузы Джереми Лоустон, — перейдем на английский. О вашей поездке. Она будет бесплатной: все затраты корпорация «Ностальгия» берет на себя. Поощрение нового вида туризма — как бесплатные сигареты или шоколад новой марки. Видели, как девушки раздают на углах Пятой авеню? Более того, до подписания контракта вы можете поторговаться и даже выбить из нас некоторую сумму денег. Скажем, за использование вас в опытных целях. Ну, вроде гвинейской свинки. Русские еще называют ее «морской свинкой»… Будете торговаться?

— Нет, не буду, — ответил Джордж. — Выкладывайте ваши условия.

— Ну, во-первых, мы не несем ответственности за возможные последствия ваших эмоциональных стрессов. Во-вторых, за вами будет вестись наблюдение. Неназойливое — с целью подстраховать вас. Некий Вергилий будет сопровождать вас на всех кругах. Вам будет трудно — психологически трудно. Даже — в мелочах. Вы ведь не забыли: тридцатые годы. Полное отсутствие элементарной, но привычной для нас гигиены. Люди в те времена мыли тело раз в неделю. Неделями ходили, а по ночам и спали в грязном, пропотевшем нательном белье. Извините за подробности, подтирались в сортире скомканной газетой. Женщины пахли отнюдь не «шанелью». Ели обильно, но зелень видели лишь несколько месяцев в году. Привычный авитаминоз… Вам трудно будет в той жизни любить своих родителей, друзей по школе, самую школу. Вам будет трудно в роли подростка, — и вдруг, переходя на русский, с какой-то извозчицкой интонацией: — Подумали бы сначала, господин хороший…

Примерно через полчаса они подписали контракт, включавший в себя семьдесят четыре пункта.

Совершенно разбитый, Джордж поймал на углу такси. Желтая машина довезла его до угла Сорок второй стрит и Второй авеню. Первое, что он сделал, войдя в квартиру, — взял в руки «Вилладж Нойс» и еще раз просмотрел последнюю страницу, отдел объявлений. Он прочел:

Телефон и адрес. Где-то в Нижнем Манхаттане. Не очень далеко.

Было и еще много других объявлений.

Но того объявления не было.

Не было…

Школа была сущей мукой.

Мотяша, толстая молодая домработница, будила его. За окнами стояла глухая темень. Хрипло гудели заводские гудки.

Десятилетний мальчик не любил эти ранние вставания с мокрыми от дождя стеклами и мутными отблесками уличных фонарей.

Но больше всего он не любил и боялся школы. Мерзостный класс со смешанными запахами хлорки, дурных чернил и небрежно мытых с утра детских тел. Одного в школу его не пускали, а в сопровождении кустодиевской Мотяши ходить было стыдно. Мотяша, белотелая деревенская развратница, водила его в школу «за ручку»: так приказала мама, Лидия Владимировна.

Надо вставать. Оттаивая, плакала сиротскими слезами вязанка дров на медном листе у кафельной печки: из-за сырости директорскую квартиру решили протопить раньше, чем обычно.