Июльское солнце жарило нещадно, небо было высоким и чистым.

Неслись по улице машины, спешили пешеходы.

Ни снега.

Ни холода.

Ни комнаты, в которой голодные дети ждут хлеба.

Показалось? Привиделось?

Но тело ещё хранило память о пронизывающем ветре, и в рельефы подошв набился грязный снег, сейчас он таял и расплывался по асфальту тёмными каплями; и у Нытика под рубашкой не было ни одной чёрствой краюшки. Они остались там, в тёмной душной комнате, где маленькая девочка Маша просит картошки с молоком, где, укутавшись в собранные из чужих квартир одёжки, сидят истуканчиками мальчики Дима и Ромка, и тяжело, с присвистом дышит девочка Тоня, которая у них за старшую. И сейчас она смотрит на язычки пламени в железном нутре печки и считает, на сколько можно растянуть те горбушки, что остались в запас, и на сколько хватит дров, что принесли неизвестно откуда взявшиеся мальчишки.

— Ты пойдёшь туда снова? — спросил Павлик у Коли.

Тот посмотрел на него взглядом побитой собачки, и Павлик вдруг сам чуть не расплакался.

— Просят, — прошептал Коля. — Плачут. Надо хлеба…

— Будет хлеб, — сказал Павлик. — Не уходи никуда, слышишь? Слышишь?!

Не дожидаясь ответа, он побежал к подъезду.

— Мама! — задыхаясь, Павлик колотил в обтянутую дерматином дверь. — Ну, мама же!

Дверь распахнулась, и он буквально ввалился в квартиру, хватаясь за мамин халат.

— Что, что случилось?

— Дай хлеба, мама! Просят!