Наконец Иессен объявил, что совещание окончено. Попрощавшись с Николаем Оводовым, я выбежал на улицу. Через несколько минут входил в сквер Невельского.

«Ушла или еще ждет?» — стучало в висках. Аллея была темна и пустынна. Я повернул направо, в глубину сада, и едва не столкнулся с Викой.

— Как я рад, что ты не ушла, — жадно оглядывая всю ее, радостно сказал я вместо приветствия.

— Я думала, что не придешь, и собралась уже уходить, — тихо ответила Вика. Глаза ее потеплели. Из-под шапочки выбилась темная прядка.

— Меня задержали, и никак не мог быть раньше, — оправдывался я, внимательно рассматривая прядку, подковкой лежавшую на лбу.

— Через час с четвертью я уезжаю. Ты проводишь, Леша? — спросила Вика, задумчиво глядя на меня.

— Куда?

— В Никольск-Уссурийск и Спасск. По делам… не надолго, на несколько дней.

— Так внезапно?..

Шли по улице молча. Я вспомнил, о чем говорил генерал Флуг, и с болью, и жалостью подумал, что вот идет она рядом, а в любую минуту жандармы могут арестовать ее и посадить в тюрьму. Могут арестовать в дороге, дома, на вокзале — где угодно.

— За тобой установлена слежка жандармским отделением, — сказал я.

— Знаю.

— Может быть, тебе пока не приезжать обратно.

— Н-нет! Сейчас самое время, чтобы приехать обратно. Скоро наступит то светлое время, о котором я тебе говорила.

Я колебался — сказать ли о том, что услышал на совещании…

— Властям все известно, Вика, — с твердой решимостью начал я. — Они осведомлены о всех ваших действиях через своих филеров. Они узнали, что существует тайное сообщество, от проникшего к вам провокатора. Я узнал это сегодня на секретном совещании. Этот провокатор знает руководителей, и он же предал Шамизона и открыл явочную квартиру на мысе Чуркина.

— Это нам известно, — вздохнула Вика.

— За «Общей столовой» в доме Кунста давно следят.

— А мы считали арест делегатов от судовых команд во время собрания в столовой случайностью…

— Командование крепости готовит удар, вернее, расправу, — раздраженно продолжал я. — Флуг вызывает из Раздольного эскадроны драгун и казачий полк… Иессен отправил в море крейсеры…

— Поэтому мне нужно уехать и скорее вернуться.

— Ну, как знаешь, — проговорил я.

Мы шли по обрывистому берегу Амурского залива, в сторону вокзала.

Над водой ползли густые клочья тумана. Воздух был сырой и холодный. В просветах между темно-серыми рваными тучами светили редкие звезды.

— Хорошо, что ты начинаешь понимать смысл происходящего, — облегченно вздохнула Вика. — Я рада, что ты привыкаешь различать правду.

— Нет, Вика. Для меня все стало еще запутаннее…

— Наступит время — и все прояснится.

— Не знаю… Вряд ли…

— Обязательно прояснится. Сердцем ты наш. Если бы ты был не с нами — не стал бы раскрывать секретов, доверенных тебе.

— Это не то, Вика. Я не хочу, чтобы сотни людей попали в тюрьму и на каторгу. Боюсь, что с тобой может случиться что-либо…

Вошли в вокзал. Поезд стоял на путях. По перрону прохаживались редкие пассажиры с чемоданами и саквояжами.

— А помнишь, Вика, как ты провожала меня?

— Как это было давно! Как много изменилось с тех пор и как много осталось по-старому!

— Я такой же, каким и был…

— Это неправда, — слабо улыбнулась Вика. — Ты теперь наш. Ты будешь с нами обязательно, — говорила она, стоя на подножке вагона.

Пронзительно и тревожно засвистел паровоз. Громко зафыркал, выбросив под колеса густые кольчатые клубы серого пара.

Гибкие, горячие руки неожиданно обвились вокруг моей шеи. Вика молча прижалась щекой к моему лицу. И сразу же, словно испугавшись порыва, отстранилась. На разгоряченном лице гасла смущенная улыбка. Что-то по-женски жалкое, усталое уловил я в глазах ее, смотревших на меня с пристальным вниманием.

Громко залязгали колеса, двинулись вагоны, набирая ход. И когда поезд скрылся в туннеле, я все еще ощущал на лице прикосновение мягкого, теплого, дорогого.

«Тяжко знать намерения враждующих и оставаться в стороне, — думал я, лежа на диване в каюте. — С кем я? С людьми, которыми командую? Я им чужд. У них свои интересы, своя жизнь, свой путь».

Я вспомнил, как резко изменилось за последние несколько дней их отношение ко мне. Стремлением установить на корабле порядок я встал на их пути досадным препятствием. Мне было понятно это. И все же я не хотел отступаться от своего.

«Я пойду к ним. Они всегда понимали меня, а я любил их, как только может любить командир своих подчиненных». Я уцепился за эту мысль, словно утопающий за соломинку. Находиться в одиночестве больше не мог. Я хотел видеть матросов, говорить с ними, понимать их.