— Какое же наказание, хозяюшка, придумать тебе? — тихо, с угрозой, спросил староста. Потом грубо толкнул ее в спину. — Вставай! Идем с нами!..

Лошади весело бежали по накатанной дороге. Анка и Валя сидели спинами к полицаю и Павлу, лицом к морю. Ехали молча.

«Как же они могли узнать? — мучительно думала Анка. — В поселке никому не показывались, сидели взаперти. Купаться ходили в сумерки. Только сегодня недоглядели за Валей, и она выбежала на улицу. Но ее же здесь никто не знает. И как попал в Светличный этот негодяй в атаманском мундире?.. Эх, если бы не дочурка! Я бы ему горло перегрызла…»

А море, все такое же родное и ласковое, сверкало вдали. Оно манило и звало на свои широкие просторы, играя вольной перекатной волной. У Анки затуманились глаза, но она крепко стиснула зубы, решительно тряхнула головой:

«Нет! Он не увидит моих слез…»

В хутор въехали перед сумерками. Возле здания сельсовета кучер натянул вожжи, круто ссадил лошадей. Анка заметила, что на месте прежней вывески была другая. «Бронзокосское хуторское правление», — прочла она, и сердце ее сжалось от холодной колючей боли.

Немецкий офицер, проходивший мимо в сопровождении двух солдат, невольно загляделся на Анку, спросил:

— Где ты раздобыл такую птичку, атаман?

— Жена, — с ликующим видом ответил Павел.

— Врешь! — оборвала Анка, обжигая его гневным взглядом.

— Красивая. За такую в Германии дорого дали бы, — улыбнулся лейтенант, подмигнув Павлу, и направился к Дому культуры.

Стоявшие у входа в правление полицаи нагло ухмылялись. Павел подозвал их, приказал:

— Проводите ее в мой кабинет. Вот ключ. Я скоро вернусь.

— А Валя? — рванулась к дочери Анка, но ее удержали полицаи.

— Валю я домой отвезу. Не беспокойся. Она, кажется, дочь мне?

— Ты не отец ей…

— Разберемся.

Валя спрыгнула с пролетки, кинулась к матери, в страхе закричала:

— Мама! И я с тобой! Я боюсь этих дядей!

Павел подхватил ее, усадил на пролетку.

— Глупенькая, я твой отец. Мама говорит неправду. Сейчас мы домой поедем, я дам тебе шоколадку, — и толкнул кучера в спину: — Чего рот разинул, дурак? Гони скорее!

В воздухе, засвистел кнут, и лошади рванули с места легкую пролетку. Анка, вырываясь из рук полицаев, кричала:

— Звери! Не смеете! Я мать!..

— Не шуми, госпожа большевичка! Понапрасну шебуршишься. Скоро утихомирим.

— Плюю я на вас! Пустите меня, бандиты!

Полицаи волоком потащили ее к дверям. Выглядывавшие из-за каменных и плетеных изгородей женщины сдавленно вскрикивали, прижимая к глазам передники. А возле Дома культуры, оскалив зубы, громко ржали гитлеровские солдаты.

Павел отвез Валю к Акимовне, строго наказал:

— Присматривай за дочкой. Харчи полицай будет приносить. Головой отвечаешь за нее, — и умчался в правление.

Акимовна ввела девочку в курень, посадила ее к себе на колени, прижала к груди и беззвучно зарыдала…

Павел тихо вошел в кабинет, Анка сидела на диване с опущенной головой. Руки ее были в крови, волосы растрепаны. На подоконнике поблескивали в свете лампы мелкие осколки стекла. Возле дивана стоял полицай.

— Что случилось? — с деланным удивлением спросил Павел.

— Да вот, хотела в окно сигануть. Удирать вздумала…

— Выйди! — крикнул ему атаман.

Полицай вышел. Павел прошелся по кабинету, сел за стол и, качая головой, с укором проговорил:

— Ай-яй-яй… И не стыдно вам, Анна Софроновна, с полицаями драться? Окна бить?.. А помните, когда вы изволили вызвать меня в этот же кабинет, я вел себя тихо, спокойно, вежливо…

— Где Валя? — перебила его Анка.

— В надежных руках… Если не забыли, тогда вы меня выгнали из кабинета, опозорили… А я с вами, Анна Софроновна, по-хорошему…

— Перестань кривляться… мерзавец.

— Зря оскорбляете, Анна Софроновна, я понимаю, вы волнуетесь…

— А ты торжествуешь? Гадина. Недолго придется тебе ликовать.

— Прикуси язык, Анка. Твоя судьба в моих руках. Хочу — казню, хочу — помилую, женой атамана сделаю…

— Женой предателя? Немецкого лизоблюда? Никогда!

— Добром не пожелаешь — в дугу согну.

— Не согнешь! — вскинула Анка голову, бросила на Павла гневный взгляд. Глаза ее горели неистребимой ненавистью, побелевшие губы мелко дрожали. — Не согнешь…