Шрифт:
— Мы с Яшенькой по-фронтовому.
Старики пили из блюдец. Они ставили их на растопыренные пальцы, сдували пар, отчего у них пузырились щеки, а потом медленно, со звучным присосом тянули из блюдец ароматную жидкость. Анка положила в стакан Акимовны еще один кружочек лимона и сказала:
— Помните ложечкой, вкуснее будет, Акимовна запротестовала:
— Лимон не яблоко и его не жуют, для приятного духа его назначение.
— Не жевать, помять его надо, и чай будет ароматнее.
— Ох, и транжирка ты, Аннушка, — покачала головой Акимовна.
— Уважь дочку, уважь, — вмешался Панюхай.
— Уважу, — и она стала разминать ложечкой в стакане ломтик лимона.
— Тогда и меня уважьте, Акимовна, — и Орлов подал ей на ложечке еще один ломтик.
— Ах, казнители вы мои! — всплеснула руками Акимовна, а сама от удовольствия даже прикрыла глаза.
В разгар чаепития в комнату вплыла раздобревшая Евгенушка и как всегда затараторила быстро и с одышкой, позабыв сказать «здравствуйте»:
— Ой, подруженька!.. Дядя Софрон!.. Акимовна, милая!.. Да какую новость я вам принесла.
— А мне? — поднялся со стула Орлов.
— Ой, Макарович! Да вы же ее не знаете…
Анка прервала подругу:
— Яша, помоги раздеться этой толстушке и веди ее к столу, а я ей чаю налью.
— С лимоном, — пояснила Акимовна.
Усевшись за стол, Евгенушка сказала:
— Ой, подруга, дай отдышаться… — и тут же продолжала: — Таня жива… Таня Зотова… Она домой скоро приедет… Оттуда, из Германии.
— Таня! — разом воскликнули Анка, Панюхай и Акимовна.
— Я помню ее, — сказал Орлов. — У нее голубые глаза. А муж ее такой… скуластый.
— Хотя, правда… вы должны ее помнить, — согласилась Евгенушка.
— Откуда у тебя такая новость? — спросила Анка.
— Виталий написал. Вот… — она вынула из сумочки сложенное треугольником письмо, развернула его дрожащими от волнения пальцами и стала читать…
Виталий Дубов, муж Евгенушки, писал:
«…и вот мы от самой Варшавы без остановки гоним гитлеровских людоедов, днем и ночью ведем ожесточенные бои. Скоро подойдем к Одеру, а за ним недалеко и Берлин. Очень тороплюсь. Заканчиваю приятной для тебя весточкой: вчера мы освободили из концлагеря женщин и девушек, среди них была и Таня Зотова. Вернее, не Таня, а ее тень. Мы не узнали бы ее, но она узнала нас… Не верится? Да, трудно поверить в такую встречу. Митя взял Таню на руки, как пушинку, и залился слезами. Многие воины плакали. Таня до сих пор не может забыть того, как издевался над ней Пашка Белгородцев, когда атаманствовал при фашистах на Бронзовой Косе, а потом продал ее в рабство. Хорошо сделала Акимовна, что пристрелила эту бешеную собаку…
Все освобожденные из концлагеря взяты под медицинский надзор и скоро будут отправлены на родину. Таня расскажет вам все подробно. Целуй дочку.
Виталий…»
— Ну, приятная новость? — спросила Евгенушка, пряча письмо в сумочку.
Но все сидели безмолвными… Акимовна вздохнула и заговорила первой:
— Да-а-а… Много бед причинил этот выродок. Силыча повесил… Аннушку три месяца в погребе держал… Тоже была тень-тенью…
У Анки шевельнулись тонкие брови, и она закусила губу. Тяжело было вспоминать все это. Орлов взял руку жены и нежно погладил ее.
— А сколько он наших людей в Германию отправил?.. Подростков не жалел, душегубил… — продолжала Акимовна. — И над Таней издевался, все принуждал ее, да кукишом подавился… Не таковская Таня… И меня облаял, щенок слюнявый… два зуба вышиб… Молодец Силыч! — и она стукнула ладонью по столу. — При всем народе в морду атаману плюнул. И лютой смерти не побоялся.
— А вы, Акимовна, молодец, что застрелили этого гада, — сказала Евгенушка.
— Это я научил ее из берданки палить, — и Панюхай с важностью погладил рыжеватую бородку. — Дроби не было, так я в патроны волчьи картечины запыжевал.
— Будто знали, отец, что из того дробовика придется по волку стрелять? — посмотрел Орлов на Панюхая.
— По бешеному волку, — уточнила Акимовна. — И батько его, шкуродер, был волком.
Анка заметно нервничала. Ей были неприятны эти разговоры. Она нахмурилась и резко произнесла:
— И охота вам вспоминать о всякой дряни…
— И то правда, голубонька, — согласилась Акимовна, отодвигая стакан. — Спасибо за угощенье, пойду. Мне пора в столовую.
— И мне, — заторопился Панюхай.
— А ты куда, отец? — спросила Анка.
— Сети чинить. Скоро в море пойдем.
— Какое там скоро, когда еще февраль не кончился, — урезонила его Акимовна.
— Э-э-э, мама двоеродная. Сани готовь летом, а дроги зимой.
Акимовна покачала головой:
— Неугомонный ты, Кузьмич. А ну, подай мне пальто. Поухаживай, что ли. А то сколько годов моим женихом прозываешься, а сватов не засылаешь.
— Никак не насмелюсь, Акимовна.
— То-то, — и добродушное ее лицо расплылось в улыбке.
Орлов взял с вазы два лимона и вложил их в руки Акимовны.
— Это вам наш подарок.
— Так много? — запротестовала Акимовна.
— Всего только два, — засмеялся Орлов.
— Берите, берите, — настаивала Анка. — Вы же любите чай с лимоном.
— Благодарствую, родимые, — растроганно проговорила Акимовна.
Панюхай помог Акимовне одеться, и они ушли.
Евгенушка, вздыхая, поглядывала то на Анку, то на Орлова. Анка усмехнулась, спросила подругу: