Сожалею, что вы не побывали на моем месте, дабы насладиться из норы раскатами и переливами утреннего концерта.

Я пережила бомбардировки Софии в 1944 году, когда наша улица Генерала Паренсова была разбита до основания. Должна сказать, что ваши соотечественники ушли далеко вперед в усовершенствовании техники истребления и ужаса. Звуковое оформление бомбардировки той поры — идиллия по сравнению с „музыкой“ сегодняшнего концентрированного удара.

Земля мгновенно застилается ковром из бомб, и все они рвутся сразу. Десятки огромных бомб в одно мгновение. Воздух спрессован взрывами, каждому из которых человеческое сердце отвечает мгновенной смертью, а оживает потом мучительно и долго. Гул землетрясения, моторный рев, кипение взрывов. Уверяю вас, человек никогда не сможет привыкнуть к этой „музыке“, какой бы мелодичной и сладкой она ни казалась вам лично.

Эта бомбардировка произошла 1 октября в 6 утра.

Через два дня я проезжала обратно по той же самой дороге. Переводчик мне сказал: „Здесь был Фу-ли, неужели не помните? Фигаро!“ Я стояла как вкопанная. Такой картины не описать. У меня нет в памяти знакомых земных пейзажей, с которыми я могла бы сравнить эту новую пустыню.

Вы, господин Стейнбек, возмущаетесь волчьими ямами, выкопанными южновьетнамскими патриотами для чужеземных пришельцев. Приезжайте посмотреть, какие чудовищные ямы, нет, вулканические кратеры роют ваши мальчики. В какие серые от пепла пропасти проваливается не один человек и не одной ногой, а целые города.

Что уловили ваши радары, нацелившись на Фу-ли? Неужели высокий заряд человеческой энергии, электрическое поле любви, импульс жизни? И это сделалось военным объектом?

Вы возмущаетесь, что вьетнамские партизаны прячутся в джунглях. Но ваши скрипачи и барабанщики, ваши виртуозы смерти прячутся за броней. Ваши реактивные самолеты хлынули в открытое небо. Они появляются со скоростью, упреждающей сигнал тревоги. Никогда не родятся дети той ночи в Фу-ли, и вы, господин Стейнбек, стали рапсодом их убийц.

Вы испытываете гордость от того, что принадлежите к этому роду людей? Вы горды принадлежностью к варварам двадцатого века?

Если бы вы просидели хотя бы четверть часа в километре от эпицентра бомбардировки, вы бы, я думаю, перестали гордиться.

Но все же есть нечто более ужасное: быть наверху, на месте убийц. Это было для меня лучшим успокоением в те минуты. „Господи, — говорила я как молитву, — благодарю тебя, что я родилась в маленькой стране, у которой нет поползновения владеть миром! Что я не принадлежу к породе хищников! Что не мои соотечественники сеют смерть над этой чудесной землей и над этими черномазыми детишками!“

Как только я думала так, мне становилось легче под вашими тяжелыми бомбами. Смерть мне казалась менее страшной, чем та, вторая, возможность.

По свежим воронкам одного разбомбленного детского сада ваши летчики разбросали игрушки и конфеты, чтобы порадовать еще горячий пепел, оставшийся от детей. Гордитесь ими!

Во время моего путешествия в Четвертую зону в провинции Тхань-хоа невдалеке упала одна из ваших новооткрытых шариковых бомб. Это, может быть, самое свирепое изобретение современного разрушительного гения. Я увезла на память бомбу, которая не взорвалась. Ее обезвредила на моих глазах одна девушка. Надо бы вам посмотреть, как ее действительно музыкальные, владеющие собой пальцы вытаскивали из раскаленного шара взрывное устройство. Нежные пальцы горели, но девушка не обращала внимания на боль. Это были руки арфистки. Они играли на считанных до разрыва мгновениях, натянутых крепче струн. Она обогнала смерть.

Сейчас я держу тяжелую бомбу, похожую на спелый гранат, и называю ее „Стейнбек“. Можете гордиться вашей бомбой: она состоит из 250 шариков с крутящимся бреющим действием. Каждый шарик производит жестокие разрывы живой ткани — куда страшнее примитивной пули. Вас возмущает, что вьетнамцы защищают свою родную землю бамбуковыми кольями, и восхищает вас сверхсвирепая техника, с которой американцы пришли покорять эту чужую для них землю! Я видела в больницах жертвы бомбы „Стейнбек“. Она отняла жизнь у огромного числа мирных жителей. Шарики летят низко над поверхностью земли и скашивают человека даже в убежище, если он не успел спрятать голову. Чаще всего ранение в затылок, и это безнадежно. Я видела юношу с ампутированными ногами: ему повезло — шарики попали в бедренные кости, и хирургический нож его спас. Надо бы вам показать этого красивого юношу, изувеченного вашими „музыкантами“.

Во время одного ночного путешествия из-за шума мотора нашего „джипа“ мы не услышали отдаленного гула в небе. Какой-то малыш выбежал к нам навстречу и, показывая на облака, закричал: „Джонсон, Джонсон!“ Чтобы было короче, вьетнамцы называют американские самолеты „Джонсоном“. Да оно и точнее.

Почему бы шариковую бомбу не назвать „Стейнбеком“? Имя писателя стояло бы рядом с президентским в ряду нарицательных и олицетворяющих смерть и насилие имен.

Вы пишете, что, глядя на ваших парней-пилотов, готовы „лопнуть от зависти“. Как это не в стиле писателя Стейнбека даже с чисто литературной точки зрения! Но могу вас успокоить. Лопаться от зависти вам не нужно. Вы поравнялись своими подвигами с этими парнями. Они убивают, а ваше перо благословляет их преступления. Американские матери, наверно, проклинают вас.

Но вы совсем не завидовали бы тем же пилотам, если бы встретились с ними, упавшими на вьетнамскую землю. Наверху, как составные части своих машин и целой военной машины, они тверды, наглы и самонадеянны. Но внизу они совсем другие — обшарпанные, обезумевшие от страха. Чужие на этой дивной мирной земле. Природа, которая должна бы их пленять и очаровывать, вызывает у них ужас. Что они ищут в этой незнакомой стране? Зачем пришли? Змеи, насекомые, звери, деревья, поля, реки, люди — все к ним враждебны, потому что они убивают все: и людей, и деревья, и поля, и реки, и зверей, — все живое.