— Дело в том, что я перестал врать, — сказал он. — Вы не поверите, как это легко и как сладко. Иногда мне казалось, что я уже умер и пребываю в раю. Впервые за многие десятки лет я не испытывал неудобств. Нет, я нисколько собой не гордился, я даже не наслаждался независимостью, но мне завидовали, причем совершенно искренне. Потом все мы вляпались в одну историю — всякий по-своему, — и я оказался в совершенном кошмаре. Вы смотрели когда-нибудь «Расёмон»? Но не суть. Там между тремя людьми что-то произошло, и никто не знает что именно. То, что рассказывает один, никак не соответствует рассказам других, понимаете, не противоречит, а вообще не соответствует! Вот и у меня такая же неразбериха: она говорила, что все было совершенно иначе. Ну, например, я отлично помню, как она появилась тогда в моем номере, а по ее утверждению, мы встретились в баре. Я своими руками положил ей фаршированного поросенка, а она уверяла, что мы ели такие маленькие пельмени с чем-то непонятным внутри. Ну и так далее. Меня это немного удивляло, я не придавал этому особого значения до самого конца… А эти… эти тоже все путают. Ладно, я дам вам дискету. Там записано, как все было на самом деле.

Он вынул из кармана жестянку от cafe creme noir, раскрыл ее и показал так, словно предлагал разделить с ним это невинное удовольствие. Это был не мой кабинет: я неловко вылезла из-за компьютера, потому что стул будто приклеился к полу. Мне нужно было обогнуть стол, и я наткнулась, по меньшей мере, на два угла. Его взгляд тут же нашел эти болезненные точки и уже не отпускал. Я сделала шаг, другой, третий — мне хотелось непринужденно подойти и запросто взять этот черный квадратик, кстати, мне подарили дивные итальянские ботиночки, но с каждым движением, приближаясь к нему, я становилась все меньше и меньше — и когда протянула руку, то не смогла дотянуться. Двинулась еще и опять не рассчитала — теперь коробочка почти уперлась мне в живот. Я вздрогнула от того, что дискета оказалась огненно-красной. Он молчал, но я мгновенно покрылась холодным потом, как тогда, в лифте, я даже на мгновение почувствовала запах аммиака и как под ногами зыбко замер пол.

Это оттого, подумала я, что я так близко, а он не извинился за вчерашнее. Ты посмотри, он же по-прежнему совсем, совсем не в порядке.

— Только не говорите, что у меня нет никаких проблем, — медленно проговорил он. — Все очень серьезно, иначе бы я к вам не пришел. Мне нужен мотив.

Я решила снять напряжение и весело улыбнулась:

— А вы что — пишете слова?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Я хочу покончить с собой.

Я стояла совсем рядом с ним, и потому мне было нетрудно, чуть качнувшись на носки ботиночек, плотно прижать ухо к его груди, так что я почти минуту могла слышать гулкие и неровные удары под просторным сводом грудной клетки, одновременно ощущая и ее неправильную форму, и новый — так пахнут только новые шерстяные вещи — английский пуловер.

— Мерцалка, — сказала я, отступив на шаг. — Левое предсердие. И давно она вас беспокоит?

Теперь я смогла наконец заглянуть ему в лицо, но ничего хорошего в нем не увидела. Ну, и где же эрегированный пенис? — подумала я и, как бы безразлично, хотя меня все еще немного колотило, поглядела на брюки.

— Ах, вот как, — проговорил он, уставившись в пол. — Значит, мы широкого профиля… И нас тоже занимают причины, а не следствия. Интересно, наверно?

— Еще бы, — машинально отозвалась я и предложила: — Давайте назначим нашу следующую встречу. Когда вам удобно: утро, день, вечер?

Я взяла ежедневник, присела на край стола, нашарила за спиной ручку, пролистала текущую неделю, стала смотреть, что у меня на будущей, — не знаю, копушей меня ни разу никто не называл, — но когда я подняла на него вопросительный взгляд: «Так когда?», то он уже был в дверях.

В тот же вечер я села читать это, вроде бы простодушное, повествование, поначалу пытаясь разобраться, что злит меня больше всего — его дурацкое исчезновение, или, не менее дурацкие, картины природы, или вызывающий обсценный жаргон? Текст казался, с одной стороны, сильно запутанным, а с другой — отвратительно достоверным. У меня даже появилось ощущение, что меня одурачили, то есть вместо хроники невезухи или исповеди неуравновешенного мне всучили чужую любовную историю. И почему я должна про это читать? Почему именно я?

Этот день я никогда не забуду. Мы сидели в теплом песке на дюне голые и босые, а наши ботинки валялись там, у воды. Внизу бриз морщил море и гонял пляжный мусор: кугу, тростинки, серые пряди высохшей тины. Серебристые кустики с желтыми цветками попахивали уриной. Я объяснил, что это лох, а он всегда так пахнет, оторвал и сунул под нос ей веточку. Она отстранилась, зажмурилась. Мне захотелось поцеловать ее щеку. В меленьких морщинках у глаз блестели кварцевые песчинки. Запах нагретых солнцем волос, шелест воды. Все это было именно так.

Потом моя птичка шепнула:

— Ты знаешь, как это называется?

— Кем?

— Балда. Это называется: любовь с первого… Чего?

— Раза, — сказал я и потянулся к бутылке с водой. Она покорно отпустила мою шею, но руку удержала твердо. Кое-как я достал сигарету и с трудом, отвернувшись, поймал огонек зажигалки. У меня внутри будто все загорелось, меня охватила какая-то оторопь, что ли.

— Ага, испугался? — рассмеялась она. — Признавайся!

— Еще бы! — признался я, хотя еще не мог понять, что же меня так достало.

Сегодня мы решили провести день на море. Я обещал показать ей шишкинские места. Мы выскочили из устья и полетели вдоль кромки прибоя. Сначала она судорожно хваталась за борт, хотя волны никакой не было, просто от непривычки, от рева мотора, от стремительного глиссирования, от пронизывающей утренней прохлады, рвущейся нам навстречу, от маневров среди камней на опасно малой глубине, от крутых поворотов. Иногда мы тыкались носом в берег и поднимались на дюны, чтобы посмотреть, например, сосну, которую великий мастер пейзажа запечатлел чуть не сто лет назад, или карабкались на синюю кручу, где он ставил свой мольберт, — там, правда, все заросло дремучим орешником, и оттуда ни хрена не видно, ни обрыва, ни моря. Ей все нравилось, она постоянно указывала куда-нибудь: «Смотри, смотри!» или «Ой, как красиво!» Потом под скалой я развел костерок, приказал ей вскипятить полкотелка воды, а сам за пятнадцать минут выловил между камней на крохотную блесенку трех неплохих окуней. Ушица получилась — просто атас, а когда я извлек из рундука ложки, фляжку и местный тминный хлеб, моя птичка даже зааплодировала. От тепленькой водки, которую мы пили глоточками прямо из металлического горлышка, ее охватила нега. Она положила свои ступни ко мне на колени и сказала: