— Пошли! — заключает Черевичный

Я сбрасываю дымовые бомбы. Мы делаем заход против дыма и, перевалив последнюю гряду торосов, касаемся лыжами ледовой поверхности. Машина скачет по застругам и останавливается рядом с высокими, пологими холмами. Быстро выскакиваем из самолета и осматриваем лыжи.

— Все в порядке. Недаром эта машина выдержала посадку на Челюскинском «аэродроме»! — смеется Шекуров. Осматриваем льдину. Все поле усеяно жесткими, как камень, застругами, из затвердевшего от ветра и мороза снега. Со всех сторон оно опоясано высокими белыми торосами, которые по форме напоминают холмы или степные барханы.

— Куда ты привел нас, в степь какую–то? — смеясь, говорит мне Черевичный.

— Сам такое впервые вижу! — отвечаю я. — Какие–то старые обветренные торосы, хоть на лыжах катайся! Не поверят специалисты по морскому льду.

Быстро разбиваем лагерь. Наш Саша Макаров уже связался с Большой землей, доложив о благополучной посадке. Взрываем лед, ставим лебедку, метеорологическую станцию, радиомачты, астрономический пункт наблюдения. На высокой мачте в голубом небе ветер играет алым полотнищем флага, а через два часа трос глубоководного лота медленно уходит на дно океана. Черниговский, как и прежде, священнодействует у приборов. Все повторяется.

Поле крепкое, надежное, хотя его толщина всего 154 сантиметра. Для гарантии, на случай передвижки льда, Черевичный и Каминский отправляются искать запасную полосу для самолета.

На этот раз дело с разбивкой лагеря идет быстрее: у нас есть уже опыт. Ставим новую, большую палатку, где можно стоять во весь рост. В жилых же наших палатках, вернее — в спальных, можно только сидеть. Они небольшие, зато в них теплее, — конечно, когда работает бензиновая печка.

Даем свою первую сводку. Лагерь № 2 открыт, координаты: 78°31' северной широты, 176°36' восточной долготы. Дрейф «летающей лаборатории» начался.

Утро принесло две новости. Первая: глубина океана оказалась… равной 1856 метрам. Вторая: осматривая соседние паковые льдины, я обнаружил следы песца.

Тонкая цепочка следов изящно петляла от тороса к торосу.

Цепочка жизни!

След уводил на север. Я шел по нему, пока лагерь не скрылся за торосами. Мое открытие было встречено недоверчиво. Да я и сам был ошеломлен этой визитной карточкой живой жизни в ледяной пустыне. Для доказательства пришлось вести товарищей в торосы. В трехстах шагах от самолета на снегу отчетливо виднелась витая цепочка следов. Следы были свежими, — возможно, зверек убежал недавно, испугавшись шума самолета, когда мы шли на посадку.

Для ученых это было сенсацией номер один. Еще бы! Вот тебе и «полюс безжизненности»!

— Чем же он здесь питается? Ведь его основной корм — лемминги, которые водятся только на земле, в тундре, а до земли более тысячи километров! — задает вопрос Саша Макаров.

— Может быть, ловит какую–нибудь живность в океане? — отвечает ему Острекин.

— А симбиоз? На Рудольфе мы с Валентином не раз наблюдали, как медведей сопровождают песцы. Взаимные услуги — песец наводит медведя на тюленей, а ему остается часть добычи, — делает предположение Либин.

— Но какие здесь могут быть тюлени? Сколько пролетели, ни одного не видели, — возражает Каминский

— Ладно, ребята, поживем — увидим, — заключает Черевичный.

Работы на льдине шли успешно. Измерения показа, что наша льдина дрейфовала на запад со скоростью три мили в сутки, в то время как первую несло со скоростью восемь миль.

Наша вторая посадка была значительно ближе к точке Уилкинса, и полученная нами глубина 1656 метров окончательно убедила нас, что американские измерения были ошибочны. Обнаруженный на первой льдине слой теплых атлантических вод был также зафиксирован и при измерениях с льдины № 2.

Из сопоставления этих данных с измерениями температур воды океана нансенским «Фрамом», бадигинским «Седовым» и папанинской станцией «Северный полюс» видно, что теплые слои атлантических вод, идя на некоторой глубине, пронизывают весь Арктический бассейн. Научные наблюдения захватывали не только наших ученых, но и весь экипаж. Это содружество очень помогало в выполнении программы исследования. Любо было смотреть, как механики ловко орудовали у глубинной лебедки, устанавливая и снимая батометры; Либину и Черниговскому оставалось только записывать их показания.

— Если бы это видел Папанин, — заявил Либин, — он не сократил бы научную программу, а наоборот, увеличил.

— Наше социалистическое обязательство нацеливаег нас выполнить всю программу в сроки, на тридцать процентов меньшие утвержденных планом! Ведь так? Но он же не знает об этом, — улыбаясь сказал Каминский.

— Судя по первой посадке, так и будет. Уверен, Иван Дмитриевич останется доволен.

Так думал весь коллектив нашей «летающей лаборатории».

Ночью Саша Макаров принял радиограмму за подписью Папанина, ответ на наш запрос. Мы просили разрешения сесть на обратном пути в точке Уилкинса, чтобы непосредственно в этом месте проверить глубину океана. Папанин посадку в точке Уилкинса не разрешил. Он предлагал нам сесть в точке с координатами: 80°00' — 170°00' западной долготы. А это означало, что маршрут наш удлиняется, горючего же у нас оставалось в обрез. Приказ нам был непонятен. Приняли решение: после выполнения работ возвращаемся на базу.