Сын и наследник Эллерота оказался в руках незаконного работорговца? Да, такое очень даже возможно — уж кому, как не Кельдереку, это знать? Он не раз слышал о подобных деятелях — получал многочисленные жалобы на их бесчинства в отдаленных провинциях Бекланской империи. Он прекрасно знает, что в ортельгийских владениях многих людей забирают в рабство незаконно и отводят не на невольничий рынок Беклы, а на север через Тонильду и Кебин или на запад через Палтеш, чтобы продать в Катрии или Терекенальте. Хотя за подобные правонарушения предусматриваются строгие наказания, вероятность поимки незаконного работорговца остается ничтожной, пока продолжается война. Но чтобы этот Геншед, кто бы он ни был, захватил сына и наследника саркидского бана! Ясное дело, он потребует выкуп, как только доставит мальчика в целости и сохранности в Терекенальт. Однако с чего вдруг Эллерот, переживающий такое горе и имеющий полное основание обвинить в своем несчастье ненавистного короля-жреца Беклы, решил его пощадить? Кельдерек поломал голову над этим вопросом, но ответа так и не придумал. Потом мысли его вернулись к Шардику, а еще немного погодя он вообще перестал думать и задремал, слыша не столько гневный гул толпы, сколько стук капель, падающих в бочку под окном.

Начальник стражи вернулся в сопровождении дородного чернобородого офицера, в полных доспехах и шлеме, который уставился на Кельдерека, раздраженно похлопывая себя по ляжке ножнами с мечом.

— Этот, что ли?

Начальник стражи кивнул.

— Ты, давай живо за мной, бога ради, пока мы еще умудряемся хоть как-то сдерживать людей. Не знаю, как тебе, а мне хочется пожить еще немного. На вот мешок, там башмаки и еды на два дня — так бан распорядился. Башмаки потом наденешь.

Кельдерек проследовал за ним по коридору и через двор к сторожке привратника. Под аркой за закрытыми воротами стояли в две колонны человек двадцать солдат. Офицер поставил Кельдерека в самую середину между ними, сам встал прямо за ним, крепко взял за плечо и проговорил в ухо:

— Теперь делай все в точности, как я скажу, иначе у тебя не будет и возможности пожалеть о своем ослушании. Ты пройдешь через этот чертов город к восточным воротам: если ты до них не дойдешь, то и я не дойду, а значит, ты должен дойти, чего бы ни стоило. Сейчас народ немного угомонился, поскольку им сказали, что такова воля бана, но, стоит тебе дать хоть малейший повод, нам всем крышка. Они шибко не любят работорговцев и детоубийц, знаешь ли. Не говори ни слова, не размахивай своими чертовыми руками, вообще ничего не делай, а главное, шагай не останавливаясь, понял? Приготовиться! — крикнул он тризату, стоявшему впереди. — Двинулись, и да поможет нам бог!

Ворота открылись, солдаты зашагали вперед, и вместе с ними Кельдерек вышел на яркий солнечный свет, бьющий прямо в глаза. На миг ослепленный, он споткнулся, и сильная рука капитана тотчас подхватила его под мышку, поддерживая и толкая.

— Остановишься — мечом проткну.

Разноцветные пятна, плававшие перед глазами, медленно растаяли и исчезли. Кельдерек увидел землю под ногами и осознал, что идет неверной поступью, сгорбившись, вытянув вперед шею и потупив взор, точно нищий старик с клюкой. Он расправил плечи, огляделся по сторонам — и от неожиданности встал как вкопанный и вскинул к лицу руку, словно защищаясь от удара.

— Шагай давай, черт тебя побери!

Площадь была битком забита: мужчины, женщины, дети толпились по обеим сторонам дороги, теснились у окон, облепляли крыши. Ни голоса, ни шепота, ни звука не раздавалось вокруг. Все молча смотрели на него, только на него одного, шагающего между колоннами солдат через площадь. Некоторые мужчины злобно хмурились и потрясали кулаками, но никто не произносил ни слова. Молодая женщина во вдовьем трауре стояла со скрещенными на груди руками, не вытирая слез, ручьями стекающих по щекам, а рядом с ней приподнималась на цыпочки и вытягивала шею ветхая старуха с судорожно дергающимися запавшими губами. Кельдерек на мгновение встретил прямой серьезный взгляд малолетнего мальчонки. Люди раскачивались, как трава, двигая туда-сюда головами, чтобы не потерять его из виду. Тишина висела такая, что у Кельдерека возникло странное впечатление, будто все эти люди находятся очень, очень далеко и голоса их не достигают пустынного затерянного места, где он идет между солдатами, слыша лишь хруст песка под мерно ступающими ногами.

Они покинули площадь и двинулись по узкой, мощенной булыжником улице, где шаги отражались от стен дробным эхом. Кельдерек старался смотреть только прямо перед собой, но все равно ощущал тяжелую тишину и пристальные взгляды неким подобием занесенного над ним меча. Он случайно встретился глазами с женщиной, которая быстро осенила себя знаком против нечисти, и снова опустил голову, точно забитый раб, съежившийся в ожидании удара. Он осознал, что дышит часто и невольно ускоряет шаг, уже почти бежит. Потом вдруг увидел себя со стороны, глазами толпы: изможденный, жалкий, презренный человечишка, торопливо ковыляющий перед капитаном, словно преследуемый охотниками зверь.

Улица привела на рыночную площадь, и здесь тоже со всех сторон смотрели бессчетные лица и стояла страшная тишина. Ни одна женщина не торговалась, ни один продавец не зазывал к своему прилавку. Когда они приблизились к фонтану (в Кебине было полно фонтанов), струя дрогнула, опала и иссякла. Кельдерек задался вопросом, кто же так точно рассчитал время и перекрыл ли он фонтан по собственной воле или по чьему-то распоряжению. Потом стал гадать, сколько еще осталось до восточных ворот, что будет, когда они наконец дойдут до них, и какие приказы отдаст капитан. На щеке солдата, шагавшего рядом с ним, белел длинный шрам, и Кельдерек подумал: «Если я наступлю вон на тот камень правой ногой, значит он получил шрам в бою. А если левой — значит в пьяной драке».

Однако никакие посторонние мысли не помогали отвлечься от ужаса, который внушало гробовое молчание людей и полные ненависти взгляды. Если Кельдереку не мерещилось со страху, в толпе нарастало напряжение, напоминающее предгрозовое. «Нам надо добраться до ворот, — пробормотал он. — Любой ценой, владыка Шардик, нам надо добраться дотуда, пока не грянула гроза».

Прямо перед лицом Кельдерека кружился рой мух, вспугнутых с кучи потрохов, лежавшей посреди дороги. На память пришли мухи гилон с прозрачным тельцем, тучами висевшие в тростниковых зарослях по берегам Тельтеарны. «Я превратился в муху гилон… их взгляды проходят сквозь меня… пронизывают насквозь… и встречаются со взглядами, смотрящими сквозь меня с другой стороны. Кости мои превращаются в воду. Сейчас я упаду».