Самый восточный пик, полускрытый облаками, возвышался над Тельтеарной подобием могучей крепостной башни, обрываясь над рекой почти отвесной стеной. Между водой и лесистыми утесами у подножия горы тянулась полоса ровной местности шириной не больше полета стрелы — проход Линшо. Кельдерек различал там хижины и струйки вечернего дыма, несомые ветром в сторону диких пустошей Дильгая на дальнем берегу. Ведущая из прохода тропа сначала шла вдоль реки, потом круто поворачивала, поднималась по откосу, пролегала по равнине меньше чем в полумиле впереди и скрывалась за длинным выступом леса на юго-западе, слева от них. На пастбище паслись на привязи козы и стадо коров (у одной на шее сухо тренькал колокольчик) под присмотром мальчугана, сидевшего и дудевшего в деревянную дуду. И старый вол щипал траву там, куда позволяла дотянуться длина веревки.

Но не на золотой солнечный свет, не на домашних животных и не на пастушонка, игравшего на дудке, пристально смотрел Геншед, походивший сейчас на дьявола, удрученного и взбешенного неудачей. Небольшой участок земли рядом с тропой был огорожен частоколом, и в неглубоком рве за ним горел костер. Один солдат в кожаном шлеме, сидя на корточках, чистил котелки, а другой колол дрова секачом. Рядом с частоколом был воткнут длинный шест со знаменем: три снопа на голубом поле. Неподалеку находились еще двое солдат — один сидел на земле и ел свой ужин, второй стоял лицом к лесу, опершись на копье. Все было ясно как день: подступ к проходу занят саркидским отрядом армии Сантиль-ке-Эркетлиса.

— Проклятье! — прошипел Геншед, злобно глядя на озаренный солнцем зеленый склон, дышащий пасторальным покоем.

Подошедший сзади Горлан шумно втянул воздух и встал как вкопанный, уставившись на заградительный пост с выражением человека, видящего перед собой руины собственного дома, охваченные пламенем. Дети молчали: одни просто ничего не понимали в своем больном и изнуренном состоянии, другие боялись гнева и отчаянной ярости Геншеда, который не произнес больше ни слова и стоял неподвижно, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

Внезапно Раду рванулся вперед, в развевающихся лохмотьях, и вскинул руки над головой, дергаясь, как слабоумный ребенок в припадке.

— А!.. А!.. — прохрипел он. — Сарки… — Он пошатнулся, упал и медленно, с трудом поднялся, сначала на одно колено, потом на другое, точно грузная неповоротливая корова. — Саркид! — прошептал Раду, простирая вперед руки, а потом повторил чуть громче: — Саркид! Саркид!

Геншед неторопливо взял свой лук, висевший на котомке сбоку, и наложил стрелу на тетиву. Потом прислонился к дереву и подождал, когда Раду переведет дыхание. Следующий крик, вырвавшийся наконец из горла мальчика, походил на крик больного младенца, слабый и невнятный. Он еще раз крикнул, как-то по-птичьи, и повалился на колени, плача навзрыд и ломая руки среди подлеска. Геншед схватил Горлана за плечо и оттащил назад, после чего принял вид человека, терпеливо ждущего, когда его приятель закончит разговор со случайным прохожим на улице.

— О боже! — прорыдал Раду. — Господи милосердный, помоги нам! О боже, умоляю, помоги нам!

Шера, спавшая у Кельдерека на закорках, пошевелилась, невнятно пролепетала: «В Сонную лощину! Ушли в Сонную лощину!» — и снова заснула.

Подобно тому как человек, ведомый на суд, останавливается посреди улицы, чтобы послушать пение девушки; как взор больного, только что узнавшего о своем смертельном недуге, устремляется в окно, на пролетающую среди деревьев яркокрылую птицу; как бесшабашный малый осушает кубок и выделывает коленца на эшафоте, — так же и Геншед в нынешнем своем бедственном положении, побуждаемый не только природной склонностью, но и чувством собственного достоинства, немного помедлил, чтобы насладиться страданиями Раду, зрелищем редким и необычным. Работорговец обвел мальчиков глазами, словно приглашая любого, у кого еще есть такое желание, попытать счастья и проверить, сумеет ли он докричаться до солдат. Глядя на него, Кельдерек исполнился смертельного ужаса, какой испытывает ребенок, смотрящий в обессмысленное и искаженное животной похотью лицо насильника. Зубы у него застучали, он почувствовал острый позыв к испражнению, даром что кишечник был пустой, и бессильно повалился на землю, еле сообразив сперва спустить девочку со спины и положить с собой рядом.

Неожиданно из кустов поблизости донесся хриплый голос:

— Генш! Эй, Генш! Генш!

Геншед резко повернулся и прищурил ослепленные солнцем глаза, вглядываясь в сумеречный лес. Там никого видно не было, но мгновение спустя снова раздался голос:

— Генш! Не ходи туда, Генш! Бога ради, помоги мне!

Над кустами всплыло тонкое облачко дыма, но во всем остальном лес был объят еще более глубоким покоем, чем зеленый луг, простиравшийся за опушкой. Геншед повелительно кивнул Горлану, и мальчик, собрав все свое мужество, медленно и неохотно двинулся вперед. Он скрылся в кустах и через несколько секунд воскликнул:

— Ох черт!

По-прежнему не произнося ни слова, Геншед кивком приказал Живорезу последовать за Горланом. Сам он краем глаза продолжал наблюдать за Раду и Кельдереком. Немного погодя двое мальчиков вышли из зарослей, поддерживая под руки тучного мужчину с жирными губами и маленькими глазками — он кривился от боли и пошатывался, волоча заплечный мешок за собой по земле. Левая штанина некогда белых шаровар насквозь пропиталась кровью, и протянутая Геншеду рука была красной и липкой.

— Генш! — прохрипел толстяк. — Ты меня знаешь, Генш, правда? Ты ведь не бросишь меня здесь, выведешь отсюда? Только не ходи туда, Генш, они сделают с тобой то же самое, что со мной сделали. Но и оставаться здесь нельзя — они придут, Генш, придут!

Внезапно Кельдерек узнал мужчину. Этот истекающий кровью трус был не кто иной, как богатый дильгайский работорговец по имени Лаллок: льстивый, щеголеватый толстяк с манерами одновременно фамильярными и подобострастными, как у самонадеянного слуги, стремящегося добиться расположения хозяина. Разряженный в пух и прах, довольно ухмыляющийся среди своих несчастных, вымытых и приодетых товаров, он обычно рекомендовался в Бекле «работорговцем высшего разряда, который занимается поставками для знатных господ и без огласки обслуживает особые потребности». Еще Кельдерек вспомнил, как одно время он возымел привычку представляться У-Лаллоком, пока Гед-ла-Дан не приказал ему поумерить наглость и знать свое место. Сейчас он — скорчившийся у ног Геншеда, дрожащий от страха и усталости, в измазанной грязью желтой тунике и с запекшейся на жирных ягодицах кровью — мало походил на прежнего щеголеватого выскочку. Одна лямка мешка была обмотана у него вокруг запястья, и в руке он сжимал плетеный ремешок глиняной курильницы, или «огненного горшка», какой иные одинокие путешественники носят с собой, постоянно поддерживая в нем тление мха и сухих веточек. От него-то и поднимались тонкие струйки дыма.