— Ошибаешься. Мы все тут женаты на одной судьбе. Мы участвуем в одном промискуитете. То есть, повязаны одной кровью.

Ретроспектива.

Интерьерный портрет Муравья.

— Послушай, Чемпион! Перед тобой, — Муст широко улыбнулся, — твои поклонники. Мы обожаем метких стрелков.

— Что ж, приятно слышать, — ответил Мур, ища глазами отошедших жену и дочку.

— Оставь женщин, — с шутливой укоризной прикоснулся Муст к руке Семиверстова. — У нас тут серьезный разговор намечается.

— Выкладывайте свой разговор, — заметив гуляющих неподалеку Таму и Ва, добродушно ответил Мур.

— Чин хочет тебя нарисовать. Сам он парень деликатный — робеет сказать.

— А чего робеть, — Семиверстов приобнял Чина за плечи. — Давай, рисуй.

— Для этого необходимы условия, — обрадовался Муст. — Живопись — дело интимное. Нужно найти спокойное место, где никто не будет мешать.

— Есть такое место, — ответил Мур, — у меня дома. Мы там соберёмся, когда мои уедут на дачу. Годится?

— Конечно, — чуть слышно сказал Чин.

— Ну и ладно. А сейчас мне надо уйти. Видите, меня ждут, — он кивнул в сторону жены и дочери. — За пиво уплачено. Пока!

Сам Чин похож на японца с гравюры: покатая с пузцом фигура, легкая растительность над верхней губой и по краям челюстей.

— Ты когда–нибудь убивал, Чин?

— Что ты?

— Я имею в виду не людей.

— Тогда другое дело! — Я деревенский: рубил курам, отрывал голубям головы.

— Отрывал?

— Простое дело. Берешь птичку — «хрясь!» топориком или между пальцев зажимаешь головку: встряхнул, и она осталась у тебя в руках.

Вовс оживился:

— А я кроликов убивал. Держишь на весу за задние лапы, а другой рукой по затылку его. Коротко этак, ребром ладони. Резко — по ушам. А вот овцу не мог. Уж очень она смотрит. Взгляд её душу тебе переворачивает.

— Ладно, хватит, нашли тему!

«Всемилостивая» — молитва Богородице Серафима Саровского.

Мур Семиверстов и Ню:

— Мы живём в неестественных условиях, потому и бросаемся друг на друга.

— Лучше, конечно, бросаться друг к другу.

— Дело, как видим, простое. Надо всего лишь поменять предлог.

— Что хочу, то и делаю. Но это ещё не свобода. Свобода — когда чувствуешь себя защищённым.

Семиверстов и Пиза:

— Господи Боже! Кого я вижу! — неподдельная радость сразу.

Муравья всегда смущают бурные чувства. И чтобы, как всегда, скрыть свою конфузливость, он брякнул, что пришло на ум:

— Ты видишь перед собой кусок старого мяса и не более того.

Пиза рассмеялся:

— А ты всё такой же обер мот?

— А что ж со мной сделается? Времени прошло не так уж много с тех благословенных пор.

Они же после возлияния:

— Одни ушли в борьбу против других и погибли. Другие победили, чем тоже погубили себя. Правы оказались третьи — те, которые возлюбили обычай, то есть ушли к себе, где с молитвой победили себя.

— Сомнительные личности и паяцы пришли к власти и правят нами. Гений был прав. Мы доживаем век тьмы. Неужели придут Гоги и Магоги?

— Град Господень — спаситель лучших. Не забыть бы об этом среди утончённого разврата! Тут и решится однажды всё: с кем ты останешься.

Муст и Вовс:

— Надо крепить себя, укреплять народ. Сделаем это, станем счастливы!

— Но ведь лишены страхосогрешения лишь те, кто не ведает, что творит.

— Чего же ты хочешь?

— Замолчать. Если бы все правые и виноватые замолчали хотя бы ненадолго, мир изменился бы к лучшему.

Квалификация Муравья Семиверстова: «Стрельба из пневматической винтовки и произвольного пистолета».

Семиверстов:

— Я из рода пахарей. Мне бы за плугом ходить. Видишь, какие руки, ноги у меня. А я сижу, учу стрелять.

Вовс — Мусту:

— Одно дело — бумажная мишень. Из–под неё кровь не течёт.

Я знаю: есть мир, где всё, что нам кажется здесь неживым, там живо и разумно. Гений.

Не рассказывай всё, что знаешь — это опустошает. Автор.

Сквозь подсолнечник бежать больно. Автор.

Победители непобедимы. Пиза.