Русская проза.

Русская бронза.

Крымский вопрос с доэллинских времён возникает на рубежах (на стыках) культурных эпох или цивилизаций. Хагенбрудер.

Ещё один парадокс: люди наиболее тяжело понимают очевидное, явное. Умозрительные категории они, в конце концов, принимают или не принимают. А вот лежащее на поверхности, доступное глазу и разуму подвергают сомнению.

Из хаоса:

— Ну, чего ты так нажрался?

— А чтоб легче было.

— Легче вести себя по–свински?

— Надоело быть хорошим. Утомительно быть примерным.

— Неужели?

— Тебе не понять.

— Почему же?

— Потому что ты никогда не был хорошим мальчиком. То, что для тебя привычно, для меня приятно. Как славно чувствовать себя негодяем!

— Смотри, не переборщи.

— Чувствовать, к счастью, ещё не быть. Когда чувства слишком, когда его много, оно становится привычкой.

Через месяц, а может чуть больше, он вдруг увидел (не почувствовал, не осознал, не услышал даже), а увидел, что обо всём, о чём с ней можно было, он поговорил, и до конца жизни ему с ней больше разговаривать не о чем.

Любовь беззащитна. Её может погубить всякая мелочь. Но чаще всего её убивает брак.

Жизнь в одной постели, каждодневное «лицом к лицу» — вот иллюзия счастья, вот заблуждение, которое отпугивает радость бытия.

И детям не нужно это постоянное общение родителей. Им надобна любовь любящих друг друга — отца и матери.

Портрет Цикадии:

Черная женщина и красные цветы — картинка юга.

Точнее: брюнетка с бордовой розой в волосах.

Ещё точнее: черноглазая — с розовыми губами.

Надо зажмуриться и слегка задержать дыхание. На мгновение открыть глаза, чтобы глянуть на фотографию и снова зажмуриться. С отпечатка, что остался в сознании, если заснятый человек жив, заструится свет. Если — изумрудный или золотистый, человек жив: он здоров и полон сил. Если фиолетовый — жизнь его в опасности. Этого человека подстерегает несчастье.

Свет слабый неопределённого цвета — человек болен.

Черный цвет — сам этот субъект представляет опасность для окружающих. Возможно, он преступник, убийца. Никакого света — нет человека в живых.

Жаль, что этим знанием некому и некогда воспользоваться.

Наконец мы стали понимать очевидное. Сколько раз говорилось: Бог един! И не было ни одного человека, которому хотя бы раз в жизни не приходило на ум: Богу от нас ничего не надо, кроме того, чтобы мы были людьми. Это ведь так просто — не превратиться в животное, в зверя…

Разные мы, по–разному и представляли мы себе Его, и каждый по–своему молился Ему. Чего только не просили у Него, чего только не прощал нам Он, всё надеясь: вот–вот мы осознаем себя людьми, сынами Божьими и перестанем зверствовать. Но пока не дождался.

Жизнь, данная нам Господом, имеет достаточно свободы, чтобы человек мог осуществляться как личность, благоустраивать бытие. Да, в трудностях и борьбе, лишениях и несчастьях. Зато обретённое в трудах праведных он ценит превыше всего на свете и тем счастлив и благодарен Богу.

Торжество, тождество.

Трапы, тропы, трупы.

Демократия, обещая свободу, забирает у человечества последние блага. Обобранному свобода ни к чему. Он ценит простые вещи: хлеб и тепло.

Демократия — последняя фаза общественного развития, после которой конец Света.

Кому–то хочется коммунизма, кому–то халифата… В итоге — ни того, ни другого, ни десятого. Просто продолжается третья мировая война.

Мне хочется зрелую женщину: слегка обветренную, как спелый плод. Мне нравится женщины с чуть шершавой кожей на руках и слегка увядшей на скулах.

Из хаоса:

— Куда они летают? Я имею в виду космонавтов, астронавтов…

— Известно, куда.

— А что если это совсем не то, что мы думаем?

— Что ты подразумеваешь?

— Что если космос — это иллюзия. А они, на самом деле, летают в ад.

— Ты головокружительно хорошо пахнешь. И приятна на вкус! Порой мне кажется, что со мной такое уже было. Очень давно, когда я был младенец — у материнской груди.

Белый треугольник парусника — косынка ветра. Гений.

Давайте пострадаем друг о друге, посострадаем!