Цзинъи и сама часто страдала тем же недугом. Сколько она себя помнит, ячмени появлялись у нее почти каждой весной, но особенно часто, когда ей было лет тринадцать. С тех пор на правом веке у нее осталась небольшая отметина от ячменя, правда издали почти незаметная, нужно было очень присматриваться, чтобы ее разглядеть.

Дети тоже часто страдали ячменями. В доме, пожалуй, лишь один Ни Учэн избежал проклятого недуга. «Это у вас от грязи и отсутствия гигиены!» — важно объяснял Ни Учэн, когда в доме кто-то заболевал, и в этих словах скрывался обидный смысл. Это замечание, как и многие другие, было не просто неприятно, но даже ненавистно его супруге. Она не выносила этот высокомерный тон зазнавшегося «аристократа», пытающегося по любому случаю унизить «подлых людишек».

Цзинъи подошла к столу, за которым сидела «вазочка», и, запинаясь, объяснила ей цель прихода. Не успела еще она закончить, как «вазочка» ее перебила:

— Господин Ни уже получил свою месячную зарплату, — процедила она сквозь зубы. Благодаря такой манере говорить все звуки у нее получались какими-то свистящими.

— То есть как? — Лицо Цзинъи вспыхнуло, словно по нему полыхнуло пламя. От неожиданности она задала свой вопрос с таким выговором, который был распространен в ее родных местах, отчего образ передовой современной дамы, который она пыталась создать с самого утра, разом потускнел и испарился.

«Вазочка» нехотя выдвинула ящик стола, но тут же задвинула. Хлоп! Открыла еще один ящик и снова захлопнула. Наконец из третьего ящика она извлекла толстую тетрадь.

Стук захлопывающихся ящиков действовал Цзинъи на нервы. Она сидела как на иголках. Про себя она твердо решила, что будет бороться с «вазочкой» до конца. Слова, исполненные благородного гнева, теснились где-то в горле, готовые вырваться наружу. Она чувствовала стеснение в груди, во рту пересохло.

Наконец «вазочка» нашла нужную страницу и принялась терпеливо разъяснять:

— Дело в том, что день выплаты зарплаты у нас изменился — теперь выплачивают на неделю раньше. Вот взгляните: господин Ни уже получил свои деньги!

Цзинъи, словно сквозь пелену тумана, увидела большую квадратную печать с иероглифами, написанными древним почерком. Иероглифы были вырезаны способом вогнутой гравировки. Но что они означают, она не разобрала.

— Но свою печать он передал мне… Я его жена, я вышла за него, когда мне было восемнадцать… Я у него единственная жена… — Она передала «вазочке» овальную печатку, которую дней десять хранила как зеницу ока.

— Господин Ни уже давно не пользуется этой печатью, — пояснила девица. — Для всех денежных операций он оставил нам в качестве образца оттиск той печати, который я вам только что показала! — В голосе «вазочки» послышались нотки теплоты и участия. Ее недоброжелательность, казалось, исчезла. Она выдвинула еще один ящик, который издал крайне неприятный скрип, и, пошарив в бумагах, достала большую тетрадь с образцами печатей всех сотрудников. Среди них находилась и печать Ни Учэна. Действительно, печать квадратная с иероглифами, написанными древним почерком «чжуань» и вырезанными способом внутренней гравировки. Печать точно такая, как в ведомости.

— Что же это? Значит, он, бессовестный, меня обманул? — Цзинъи зарыдала.

«Вазочка», хохотнув, смешно заморгала глазами.

«Ячмень», повернувшись в их сторону, тоскливо взглянул на женщин. По его виду было ясно, что ему часто приходится наблюдать подобные сцены. Раздалось покашливание. Оказывается, в комнате сидел еще один человек — пожилой седовласый мужчина в круглых очках. Это он закашлялся, может быть, просто поперхнулся.

— Вы, разумеется, ничего не знаете о нем! — Из глаз женщины катились слезы. — Ни Учэн не заботится ни о доме, ни о своих детях! Мы уже десять лет женаты, а деньги добываю лишь одна я — вернее, тяну из материнского кармана, даже на его учение за границей.

Цзинъи не впервые жаловалась посторонним на своего непутевого мужа. Она изливала душу «общественности» напрямик и без всякого колебания.

— Госпожа Ни, успокойтесь… У нас здесь… — В словах старика, который кашлял, слышалось не только сочувствие, но и намек на то, что здесь не место для семейных сцен.

В течение многих лет после замужества, особенно в последний год, ссоры между обоими супругами происходили непрестанно. Сколько их было — не счесть! Стычки иногда даже заканчивались взаимной потасовкой. Цзинъи готова была в любую минуту взорваться от обиды, возмущения и чувства униженности, которое она постоянно испытывала. Зачем она только вышла замуж за этого человека. Ведь он не сделал в жизни ничего путного и ведет себя не по-людски! Как он смотрит на нее! В его высокомерном взгляде всегда сквозит презрение к ней. И когда она видит это, она начинает молить небо, чтобы мужа сшибла машина. Ей почти зримо представляется эта сцена. Вот он выходит из ворот и идет по улице. Откуда-то на бешеной скорости мчится машина. Бах! Ни Учэн падает на землю. Все четыре колеса проезжают по его груди, животу, конечностям, голове. Трах! — это трещит его расколовшийся череп. Джик! — колесо дробит грудную клетку, выворачивает наизнанку внутренности, дробит кости рук и ног. Льется алая кровь, вокруг разбросаны белые кости. Все внутренности наружу… Великолепная, впечатляющая картина! О, Всевидящее Небо!

Нет, Небо слепо! Потому что оно вновь позволило этому бездельнику и прохвосту устроить очередной обман! И какой коварный! Как она могла ему поверить?! Зачем приняла слова жалкого пакостника за чистую монету? Поверила и радостно улыбалась, выворачивалась перед ним наизнанку! О, как хочется ей вырвать свой болтливый язык! Как ловко он ее надул! И как только она попалась на его удочку! Потеряв стыд, она прибежала в университет, чтобы здесь опозориться: перед Вазочкой, перед Ячменем! Верно говорили в древности: «Если не было добродетели в восьми поколениях, значит, все потомки в семье пропащие люди!» О, как ей хочется надавать себе пощечин! Упасть на пол, завыть от боли и биться головой, пока не наступит смерть. Прямо здесь, в университете!