Ни Учэн очень любил баню с ее сатанинской, почти неестественной жарой, хотя хорошо знал, что его соплеменники ее недолюбливают, а точнее, вообще не признают никакой гигиены. Правда, об этом он узнал, когда ему было уже лет двадцать, а может быть, и позже, когда он уже учился в университете и приобщился к западной культуре, то есть уже после того, как он побывал в Европе и познакомился с иностранцами. Ему было хорошо известно, что обитатели деревни моются от силы два-три раза за жизнь, а то и вовсе ни одного. Тот, кто моется раз в месяц, может считаться передовиком в области гигиены. Несколько позже он обнаружил, что его сородичи относятся к своему телу и вообще к человеческому организму с чувством нескрываемого презрения. Отсюда, по-видимому, в языке появились такие выражения, как «плотское и жалкое чрево», «смердящая кожаная сума» [61] , или такое: «Все его тело — сплошное смердящее мясо». «Преступления из-за страстей человеческих растекаются подобно потоку; грядущая кара пресечет пагубные страсти и укрепит закон Неба». Трудно представить себе более глупое отношение к своему собственному телу. Интересно, как возникло такое презрительное, даже враждебное отношение к человеческому организму, это своеобразное пренебрежение к плоти? Очевидно, в значительной мере оно происходит от отсутствия средств и условий для мытья и привычки мыться. Вот отчего появляется это чувство стыдливости перед собственным телом. Поэтому он, Ни Учэн, должен непременно мыться — по меньшей мере раз в неделю, пусть всего лишь даже один, а если ему позволят обстоятельства, он будет мыться ежедневно… Он сбрасывает с себя все одежды, раздевается догола, потому что он любит свое тело, свое несчастное, испытавшее столько невзгод, но все еще полное жизни, вожделенное тело. Он долго отмывается в горячей воде, несколько раз намыливается, потом смывает мыло, трет себя мочалкой, обдается водой. От энергичных действий кожа на локтях и коленях, за ушами, даже под мышками становится пунцовой. Смывая мыло, он начинает тереть себя вновь, думая, что вымылся недостаточно чисто. Словно ему предстоит получить от кого-то свидетельство своей чистоты и непорочности. Вот только сейчас он чувствует, что почти сравнялся с господином Ши Фуганом, потому что его тело уже достигло определенной степени цивилизованности. Только теперь могут осуществиться все его неудержимые устремления и надежды, такие отличные от общепринятых и общепризнанных политических мнений. В них отразится и его возмущенный дух. Однако все это осуществится лишь в том случае, если он будет все время мыться и скрести свое тело.

Баня была для него пристанищем, где он скрывался от превратностей жизни, которые поджидали его ежеминутно повсюду: в университете, дома, на улице, в танцевальном зале, в местах «общественных встреч» — и возвышенных, и низменных. То и дело возникали досадные ситуации и всяческие конфликты, которые спутывали его по рукам и ногам, постоянно терзали и мучили. Ему порой казалось, что спастись от них невозможно.

Эта старая, знаменитая баня, в любое время дня распахивающая перед ним свои двери; там радостно встречали его улыбающиеся лица банщиков. Там он всегда находил самый горячий прием. Такого уважения и заботы он в других местах никогда не ощущал, не видел таких улыбок, как здесь. Здесь никто его ни о чем не спрашивал, никто не докучал, все оказывали ему знаки внимания. Поэтому он не скупился на чаевые, разумеется если ему позволяли средства.

Все лучшее, что есть в китайской литературе, сосредоточилось, пожалуй, именно на этом пространстве, которое называется баней, с ее гулом человеческих голосов, мелькающими фигурами, с особым запахом тел и распространяющимся в воздухе человечьим духом. Именно здесь взойдет заря будущего Китая — Китая цивилизованного, демократического, в котором будут уважать человеческое достоинство, ценить независимость личности, в котором между людьми установятся наконец современные отношения. Ах, как хотел бы он провести здесь лучшие годы жизни — свою молодость, свою весну!

Хотя нынешним утром Ни Учэн уже побывал в бане, он опять мылся сейчас с упоением и необыкновенным старанием. Ощущение удовольствия, состояние расслабленности и свободы, которое испытывало его тело, позволило ему на какое-то время забыть о заботах и невзгодах. Особенное удовольствие он почувствовал в тот миг, когда пространщик плеснул ему на шею горячей воды, зачерпнув из ванны особым ковшиком, сплетенным из ивового лыка. Удар обжигающей струи заставил тело содрогнуться. Когда он вышел из моечного отделения, знакомый банщик поднес ему воды, чтобы прополоскать во рту, и полотенце, сменил чайник с чаем. Прихлебывая чай, Ни Учэн потребовал себе расческу и ножницы. Надо немного подровнять волосы и подрезать ногти на руках и ногах, хотя утром он уже это делал. К этой операции Ни Учэн относился крайне серьезно и с большой охотой. Познакомившись с иностранцами, он, к стыду своему, стал замечать, что ногти у его соотечественников не только непомерно длинные, но и очень грязные. После этого важного открытия он относился к своим ногтям с большим вниманием, а подрезая их, делал настолько короткими, что иногда ему приходилось даже испытывать боль. Подрезая ногти, он продолжал болтать с банщиком, разъясняя ему, как вредно иметь длинные ногти: дикая и страшная привычка, все равно если совсем не мыться. Банщик послушно кивал головой, а сам думал: «Эх барин, барин! Хочешь укорачивать ногти — укорачивай на здоровье, это твое дело. Хоть срежь их совсем под корень! Только это не для меня, без ногтей мне никак не обойтись. Как я буду тогда развязывать узлы? Ну а насчет мытья я скажу так: кто тебя будет обслуживать, барин, если я сам буду мыться?»

Их беседа продолжалась. Ты сам-то откуда? А земля у вас какая, заливная или сухая?.. Сколько лет занимаешься нынешним ремеслом? Заработок приличный?.. Обзавелся ли семьей? Из дома тебе пишут? Как там сейчас у вас в деревне? Сам себе готовишь или столуешься в общественном месте? Ни Учэн во всех этих вопросах разбирался неважно и говорить на эти темы, в общем, не слишком любил, однако сегодня он задавал вопросы почти непрерывно, и ответы банщика, казалось, выслушивал с большим интересом. «А барин-то нынче в хорошем настроении», — подумал банщик, между тем для Ни Учэна разговор с банщиком был хрупкой возможностью отдалиться от той опасности, которая нависла над ним. В то же время поучительная беседа позволяла ему выразить свое сочувствие представителям низших слоев, так сказать трудящимся, продемонстрировать равенство с ними. В родных местах он, помнится, тоже любил запросто поболтать с прислугой и арендаторами. Вспоминая свою жизнь и работу после окончания учебы, он подумал, что все это время никто из его начальников не был им доволен, но зато все, кто работал под его началом, оставались довольны — даже те, кого он использовал в своих целях и кому не платил, даже они не хотели с ним расставаться. А все почему? Потому что он прирожденный демократ и социалист!

В голове промелькнула мыслишка. Вот он здесь сидит голый, прикрыв тело двумя мокрыми полотенцами, а его кожа испытывает блаженство от их нежного прикосновения, между тем воздух вокруг него насыщен горячими несвежими парами. Но он, Ни Учэн, доволен, так как его природные склонности и привычки нашли здесь полное удовлетворение. Снова вспомнились родные места, грушевые деревья, растущие в дальнем саду. И то, как он однажды решил взобраться на одно из них — карабкался все выше и выше, потому что лазал по деревьям очень хорошо, не уступая в ловкости обезьяне. Сверху он смотрит на усадьбу, на скирды собранной пшеницы, на буйволов, на надвратные башенки, на черепичные крыши домов и на ворота у околицы… Кто это там? Кто забрался на самую верхушку дерева? Да и верхушка ли это? Может, это уже облако, а может быть, краешек престола в самой вершине неба. «Занавес спущен. Смежились очи. Обликом подобен Гуаньинь [62] — бодисатве. Видом величествен и могуч». Мама! Мама! Там моя любимая мать. Мама! Хочешь грушу? Здесь… уйма! Груши нежные, если упадут на землю — вмиг разлетятся на кусочки. Но мать не хочет. Почему не хочешь?.. Ой, как больно!.. Я же говорила: не лазь на дерево! Экий непослушный мальчишка!.. Гляди-ка, гусеница! Ой, занозился! Дай я подую!

…Он очнулся от воспоминаний, в уголках глаз блестели слезинки.

Что бы ни происходило в жизни, Ни Цзао, возвращаясь домой, испытывал необыкновенную теплоту, которую трудно выразить обычными словами. О, какое это удивительно прекрасное и сладостное чувство!

Раннее утро. Он проснулся и широко открыл глаза. Брр-р! Холодно! Он чихнул. «Быстрей одевайся, иначе замерзнешь!» — говорит мать, подавая ему теплую куртку. Рукава у куртки короткие, хотя их уже не раз надставляли. «Понятно, что холодно, — осень берет свое!» — продолжает мать. Значит, осень! Почему снова осень? На землю падают листья, деревья станут совсем голыми. Наступит зима. И подуют ветра… В прошлом году Ни Цзао впервые пошел в школу. Как-то зимним утром он добирался до школы в темноте, почти ощупью. Ему в лицо дул сильный северо-западный ветер. Мальчик продрог и в конце концов заплакал. Слезы заливали лицо, и он пытался вытереть их рукой. От холода Ни Цзао обмочился. Он почувствовал, как горячая струйка жидкости стекает по ноге — сейчас это, наверное, единственная теплая часть его тела… Учитель не сделал ему никаких замечаний, мальчишки из класса не стали смеяться над ним. Учитель лишь сказал: «Да, нынче очень холодно. Все возвращайтесь домой, уроков не будет!» Он добавил, что у школы нет денег на уголь. Когда Ни Цзао, вернувшись домой, рассказал о случившемся, мать, бабушка, тетя бросились его обнимать, будто он совершил подвиг.