— Прозит!

— Ах да, мне все-таки надо было бы вам представиться. Дело в том, что я знаю вас очень давно. С вами учился мой старший брат.

— Кто он?

— Чжао Вэйда!

— Как? Вы его младший брат? Так, значит, ты… — Ни Цзао машинально употребил «ты» вместо «вы».

— Да, я Вэйши!

— Вэйши? А как же ваша визитная карточка?..

— «Великого мужа» [8] из меня не получилось! — Чжао горько усмехнулся, но тут же его глаза озорно сощурились. — Я убежал и стал бездомной собакой, поэтому иероглиф «великий» я поменял на знак «ничтожный», а у иероглифа «муж» изменил длину черточки: верхнюю укоротил, а нижнюю удлинил. Так появился иероглиф «ту» — «земля». Теперь я жалкая, ничтожная «пылинка». О’кей?

— Европейцы тоже говорят «о’кей»? — Ни Цзао рассмеялся.

— Конечно! Американцы считают, что они верховодят всем миром, и мы в Европе охотно подчиняемся их руководству. Теперь мы по любому поводу говорим «о’кей»!.. Вы, разумеется, знаете, что вся наша семья — революционеры, коммунисты. Только один я в семье оказался «уродом». — Он замолчал и взглянул на собеседника. Выражение лица Ни Цзао не изменилось, он оставался спокойным и продолжал улыбаться. — …В свое время я работал в дипломатическом ведомстве. В университете учил французский, вторым языком был русский. В 1964 году, после кампании «четырех чисток» [9] , меня отправили трудиться в деревню у подножия гор Циляньшань. Мне это не понравилось, на душе было погано. К тому же многого я тогда просто не понимал… В 1966 году, когда началась культурная революция, всех моих близких и родных схватили как спецагентов: отца, мать, старшую сестру с мужем, обоих братьев с женами. В общем, вся семья оказалась шпионским гнездом. И тогда я убежал…

— Убежал?

— Подделал паспорт!.. Эх! Если бы вы знали, сколько мне пришлось после этого хлебнуть горя! Несколько раз я хотел покончить с собой. Но моя смерть вряд ли подвела бы черту под моим преступлением. Я прошу вас понять меня правильно: бесспорно я виноват в том, что, подделав документ, убежал, бежал как настоящий преступник. Однако впоследствии я не совершил ничего постыдного по отношению к родине. В конечном счете я принадлежу к тому поколению людей, которое взрастил Мао Цзэдун. Здешние антикоммунисты — я имею в виду тех, кто связан с Тайванем, — решили, что я ненавижу партию, они хотели затащить меня в свои организации, но я с ними разругался: пришлось однажды даже пустить в ход кулаки, за что меня, кстати, арестовала полиция.

Ни Цзао, улыбнувшись, кивнул головой. Ему, наверное, следовало бы сказать сейчас что-нибудь вроде: «Все это в прошлом! Культурная революция поставила все вверх дном…»

— Но вы еще сравнительно молоды, здоровы, здесь вы получили степень доктора наук… — вместо этого вставил Ни Цзао.

— Собачье дерьмо эта степень! — взъярился Чжао. Его лицо побагровело.

Официант принес обжаренное тесто, политое густо-красным томатным соусом и посыпанное тертым сыром, но Чжао Вэйту даже не взглянул на тарелку. В его глазах стояли слезы. Он устремил взгляд на собеседника, будто чего-то ждал.

Ни Цзао внезапно почувствовал необычайный прилив сил. Он знал, что Чжао ожидает от него каких-то слов, будто он, Ни Цзао, мог быть для него судьей.

— «Все будущее впереди, душа человека успеет себя раскрыть» — так говорит поговорка. Китай сейчас не такой, как прежде. Уверен, что у вас еще будет возможность поехать туда и убедиться самому — изменения произошли огромные… И потом, если человек любит свою родину, он непременно сделает все, чтобы принести ей посильную пользу, где бы он ни жил!

Чжао Вэйту уже взял себя в руки, хотя его глаза еще блестели от слез. Он предложил Ни Цзао выпить.

— Кажется, господин Ши Фуган и ваш отец… — Он внезапно переменил тему разговора.

— Да, когда я еще был мальчишкой… — Ни Цзао стал рассказывать о связях, которые существовали когда-то между их семьями. Чжао задумчиво кивал головой. Когда люди разговаривают о давно минувших днях, на их лицах нередко можно увидеть выражение такой задумчивости и рассеянности.

Они успели уже плотно поесть и выпить, когда в зале появилось еще несколько посетителей, уже немолодых, опрятно и со вкусом одетых. Переговариваясь между собой, они взошли на возвышение, почти неслышно ступая по деревянному, свежепокрытому лаком полу.

— Здесь принято ужинать довольно поздно, больше всего посетителей бывает около девяти. Сейчас появляются первые…

Ни Цзао кивнул. С появлением новых посетителей музыка в зале зазвучала громко, словно музыканты неожиданно приблизились к гостям и обратили к ним свои грустные лица. Сильный, немного хриплый голос с каким-то сладострастием пел о боли и тоске. И в этот момент вновь дрогнула молчавшая дотоле струна. Как бы связывая действительность с прошлым, дрожащая струна протянулась от живущих ныне людей к душам тех, кто ушел… Ни Цзао никогда бы не подумал, что в полупустом зале этого изысканного, несколько декоративного итальянского ресторанчика может с такой искренностью звучать музыка, буйная, почти дикая, разрывающая барабанные перепонки своими бешеными звуками и неистовым шумом, таящая в себе какую-то безысходность и в то же время бурную живительную силу молодости. На глаза Ни Цзао навернулись слезы, у него перехватило дыхание. Заметались огни рамп, слабо горевших в полутемном зале. Ни Цзао вспомнились качели, на которых он любил качаться в годы детства.

— Очень приятное место… Мне понравилось это заведение, — сказал он, не столько чтобы поблагодарить Чжао Вэйту за ужин, а чтобы вернуть самообладание.

Чжао Вэйту вежливо улыбнулся, но его лицо тут же погрустнело.

— А я чем чаще здесь бываю, тем больше чувствую свое одиночество. Вся эта обстановка, звуки музыки, гомон… Но сегодня совсем другое дело, потому что сегодня я сижу здесь с вами, товарищ Ни Цзао! — Он рассмеялся.

Что это — грустная шутка или за этими вежливыми, ничего не значащими словами скрывается какой-то глубокий смысл?