— Откуда мне знать?.. Хм, может, и на самом деле дурная.

— А это хорошо или плохо, если у человека дурная кровь?

— Ну вот, опять — что за вопрос?

— Очень просто: у вас кровь дурная, а вы ужасно добрый человек; у Лужникова Мартина тоже, говорят, дурная кровь, а он злой-презлой.

— Кто тебе сказал, что я хороший человек?

— Все так говорят. Даже наша Ивана. А разве вы не добрый?

— Самый добрый человек может быть плохим… и в очень плохом может быть что-то доброе… И потом, какое отношение может иметь кровь к доброте? Доброта не в крови, доброта в сердце.

— Конечно. В школе мы учили, что вся кровь проходит через сердце.

— Ну, и что из этого? В ушат можно налить холодную или горячую воду, молоко или помои. Ушат от этого разве меняется?

— Не меняется. Но сердце ведь не ушат! Как это вы можете так говорить! — укорила старика Кадетка. — Ушат деревянный, а сердце живое!

— Да, права ты, дочка! — признал Трнар. — Сердце живое. И с ушатом его равнять не приходится!

— Не приходится! Это нехорошо!

— Правильно. Нехорошо, — опять согласился Трнар.

— И кровь тоже не вода или там помои! — строго продолжала Кадетка. — Кровь тоже живая. Разве не живая?

— Известно, живая, — подтвердил Трнар. — Все, что теплое, — все живое.

— Ну вот, видите! — удовлетворенно заключила Кадетка. — И кровь — первое дело.

— Почему это?

— Сердце человеку нужно для того, чтобы перегонять кровь. Так мы учили в школе, и, если кровь вытечет, человек умрет. Значит, жизнь — в крови.

— Хм?.. Хм?.. Смотри-ка, смотри-ка… Наверно, и вправду так. Кровь — это жизнь… Хорошо.

— Поэтому жизнь красная.

— Как… красная? — споткнулся на слове озадаченный Трнар.

— Так. Красная… Как красная нитка… Разве вы не видите? — спросила Кадетка с такой безмятежностью, точно говорила о само собой разумеющихся вещах.

— Нет, не вижу, — серьезно ответил Трнар. — Мы же вообще жизни не видим.

— А если бы видели? Была бы она красная или нет?

— Хм?.. Может быть… Да, была бы красная… Если ты говоришь, что она в крови, то была бы красная… В самом деле, какой ей быть, если не красной?

— Ну вот! — довольным тоном сказала Кадетка. Помолчав немного, она вздохнула: — Бог знает, какая у меня кровь? Дурная или не дурная?

— Время покажет, — отрешенно отозвался Трнар.

— Когда покажет?

— Да когда бы ни показало, все будет слишком рано.

— Почему слишком рано?

— Почему, почему, — в голосе Трнара послышалось раздражение. — Ты бы все хотела знать… Я вижу, ты чересчур умна для своих лет, только тому, кто и вправду умный, всего знать не хочется.

— А почему тогда говорят: этот человек умный, он все знает?

— Хе, хе, приперла ты меня к стенке! — благодушно засмеялся Трнар. — Так что уж можно бы и отпустить мою душу на покаяние.

Кадетка помолчала, но вскоре заговорила вновь:

— Впрочем, у женщин дурной крови не бывает. У женщин кровь холодная или горячая.

— Дитенок, что ты болтаешь? — оторопел Трнар. — Где ты это слышала?

— Наша Ивана сказала.

— Ох, видать, ваша Ивана и вправду дуреха!

— Она сказала, что у вашей первой жены была ужасно горячая кровь, такая горячая, что она от нее прямо сгорела.

— Так Ивана и сказала? — глухо протянул Трнар.

— Так и сказала, — подтвердила Кадетка. — Сказала, что она вам совершенно задурила голову. «Так его задурила, — сказала она, — что над ним вся долина смеялась».

— Это она так сказала? — еще медленнее и глуше проговорил Трнар.

— Так… только вы ей не говорите, что я вам это передала!.. Она меня и так бьет, говорит, будто я слова прямо ртом ловлю.

— Не бойся, дочка! — тихо сказал Трнар. — Хм, хм… А слова ты действительно так и ловишь. Все слышишь! И то, чего не надо!

— Вы на меня сердитесь?

— Нет… С чего мне на тебя сердиться?

— А на Ивану?

— Ивана дуреха!

— Тогда, значит, правда, что вы никогда не сердитесь. Наша Ивана говорит, что вы вообще не настоящий мужчина, потому что не умели прикрикнуть на кого надо.

— Ох, ваша Ивана и в самом деле дуреха! — утомленно отозвался Трнар.

— Скажите, а почему наша Ивана дуреха?

— Постой! — серьезно остановил ее Трнар. — Скажи мне сначала, почему ты так много говоришь?