Каббин вылез из салона первым, Келли — за ним.

— У тебя все с собой? — спросил Каббин.

— Все здесь, — Келли указал на «дипломат», что держал в руке.

— Я говорю, все.

— Это тоже при мне.

— Хорошо. Фред, ты нас подожди.

— Вы действительно не хотите, чтобы я пошел с вами?

— Нет. Я хочу, чтобы ты дожидался нас здесь.

Вестибюль Барнетт-Билдинга украшала фреска, изображавшая рабочих в широкополых шляпах, что-то делавших с тросами, трубами и гигантскими гаечными ключами. То ли они строили мост, то ли линию электропередачи. Художник запечатлел на фреске и женщин. От мужчин их отличало лишь отсутствие широкополых шляп. Келли нашел фреску отвратительной. Его отец даже не заметил ее.

Миновав суровую блондинку-секретаря с резким, зычным голосом, отец и сын поднялись на лифте, минуя этажи, битком набитые профсоюзными бюрократами: отделы учета, экономики, юридический, социологических исследований, образования, бухгалтерию, пенсионный фонд и многие, многие другие, где делалась вся черновая работа. Двери кабины открылись на двенадцатом этаже, последнем: здесь принимались решения.

«Это же обычный бизнес, — думал Келли, — только продают здесь труд, а если цена не удовлетворяет продавца, он устраивает забастовку, то есть уходит с рынка до той поры, пока возросший спрос не повысит рентабельность производства».

На двенадцатом этаже пол устилал ковер, а пластиковые панели стен отдаленно напоминали орех. Их встретила другая секретарша, такая миловидная, что с успехом могла бы попробовать свои силы в каком-нибудь рекламном агентстве. Обворожительно улыбнувшись, она спросила, чем может им помочь?

— Где тут мужской туалет? — осведомился Каббин.

— У вас есть договоренность о встрече? — спросила девушка.

— Не с туалетом, милая. С Барнеттом. Но, если я не загляну в туалет, мне придется помочиться на его роскошный ковер.

— Туалет по коридору налево.

— Пошли, парень, — Каббин двинулся в указанном направлении.

Келли подмигнул девушке.

— Можете представить себе, это мой отец.

— Счастливчик.

— Пошли, Келли, — позвал сына Каббин.

— На следующей неделе он уже сможет все делать сам.

В туалете Каббин приложил палец к губам, а затем наклонился, чтобы заглянуть под двери кабинок. Когда он разогнулся, Келли уже открыл бутылку.

— Держи, чиф. На дорожку.

Каббин выпил, глубоко вдохнул, вернул бутылку.

— Раз уж мы здесь, воспользуемся предложенными услугами. Чего таскать в себе лишнее.

Отец и сын встали у писсуаров.

Каббин-старший хохотнул.

Келли повернулся к отцу.

— Мне вспомнился Барнетт.

— И что?

— Писать он всегда уходил в кабинку.

— Стеснялся, наверное.

— Таким доверять нельзя.

— Почему?

— Те, кто прячется по кабинкам, обычно «голубые».

— Я еще не слышал о «голубых» с девятью детьми.

Джек Барнетт что-то писал, когда Каббин и Келли вошли в кабинет. На секунду поднял голову, чтобы взглянуть на них, вновь вернулся к прерванному занятию.

— Чего тебе надо? Привет, Келли.

— Привет, Джек, — ответил Келли.

— Присядьте, — Барнетт продолжал писать.

Келли выбрал себе кресло перед столом Барнетта, Каббин устроился подальше, в стороне, чтобы Барнетту, разговаривая с ним, пришлось бы повернуться.

Келли многократно бывал дома у Барнетта, поскольку трое из его детей были практически его ровесниками. Даже в середине пятидесятых, когда Барнетт помогал сопернику Каббина и их вражда достигла пика, на детях это никак не отразилось. С кем дружить, определяли они сами, без подсказки отцов.

Но в кабинете Барнетта побывать Келли еще не довелось, и, оглядевшись, он решил, что такой кабинет годится как для президента большого профсоюза, так и для руководителя процветающей компании, производящей корм для собак. Кабинет словно говорил: «Эй, ты, посмотри, куда попал!» Толстый ковер на полу, стены, отделанные панелями настоящего орехового дерева, большой стол, многоканальный телефон, коричневый кожаный диван, удобные кожаные кресла, кофейный столик, на стенах два десятка фотографий в рамках, запечатлевших Барнетта с известными политиками стран, как до сих пор говорил Барнетт, свободного мира.

Каббин молчал, пока Барнетт не закончил писать и не повернулся к нему.

— Ну? — буркнул он.

— Я хочу, чтобы ты не совал свой вонючий нос в дела моего профсоюза, — прорычал Каббин, не повышая голоса.

— Дерьмо собачье, — Барнетт бросил ручку, естественно, «паркер», на стол, посмотрел на Келли.

— Он опять набрался? Я понимаю, он — твой отец и еще только одиннадцать, но я знаю, что он, случалось, прикладывался к бутылке и раньше.

— Он не набрался, Джек.

— Если ты не перестанешь совать свой вонючий нос в дела моего профсоюза и вообще не будешь держаться от него подальше, я надеру тебе задницу, — в голосе Каббина все явственнее зазвучала угроза.