— Успокойся. Люди рождаются и умирают. И мы по- мрем — каждый в свое время. Надо же уметь спокойно принимать удары судьбы.

И еще ей говорил:

— Мы были вместе и будем всегда… вместе. К чему твои тревоги?

И гладил ее черные волосы, спадавшие на лоб кокетливыми завитушками.

— Коленька, налей снотворного, да побольше. Я должна хорошо поспать, иначе мне не выбраться из этого ужасного состояния.

И она вновь запричитала:

— Сенечка, мой братец, он никогда ко мне не придет. Ой–ей–ей!..

Служанка наливала ей валерьянку и еще какие–то капли. Соня считала и с раздражением сказала:

— Мало, мало, дайте я сама налью.

И наливала, и пила, и закусывала разными сладостями. Перед ней на антикварном столике стояла ваза с конфетами и шоколадом, и плитками какой–то фруктовой пастилы — продукция петербургских кондитерских фабрик; она любила, особенно конфеты, шоколад и печенья, только питерские и в письмах просила присылать больше и больше. И лекарства выписывала из Петербурга, и всем говорила, что только в России изготовляют все настоящее, вкусное и полезное для здоровья. А крупу овсяную выписывала из Краснодара, муку из твердых пшениц — с полей южноуральских, степей донецких. Масло же сливочное — вологодское, а подсолнечное — полтавское и луганское. И всех уверяла, что так же поступает английская королева, которой вот уже девяносто лет, а она бодрая и даже танцует с послами.

А недавно Соня услышала, что многие английские лорды еще с давних времен, по традиции дедов и отцов, пользуются деревянными ложками. И будто ложки эти изготовляются на Волге семеновскими ложкарями, и нет двух ложек одинаковых, а каждая есть произведение искусного мастера, да и мастер этот всякую ложку вырезает на особицу, вкладывая в нее душу и сердце. И как только Соня это услышала, сразу же заказала сто ложек и теперь одаривает ими своих лучших друзей. При этом говорит:

— Пользуясь этой ложкой, вы вбираете в себя духовную ауру и силу семеновских ложкарей. Они будто бы живут долго, и каждый из них физически сильнее медведя.

После таких слов евреи, заполучив в подарок ложку, проникаются верой, что век их далеко протянется за столетие. И уж как они благодарны Сонечке — сказать нельзя.

На этот раз снотворное подействовало очень быстро. Служанки катили ее в спальню, а она уже засыпала. И как только за ней закрылась дверь, служанки подошли к хозяину:

— Отпустите нас погулять.

— Да–да, конечно. Я думаю, Соня будет спать до утра. Вы можете сходить и домой.

И Николай прошел к себе. И он еще ничего не знал о своем новом положении, ни о чем не думал, когда ему позвонил юрист — тот самый, который жил в одном из богатых особняков в квартале новых русских; об этом особняке говорили: «Дом юриста». Бутенко слышал, что юрист этот обслуживает фирму Сапфира, но никогда его не видел. И Сапфир, приезжая, не приглашал его в дом сестры.

— Вы Бутенко Николай Амвросьевич?.. Тот самый… Ну, муж его сестры Сони?

— Да, он самый… муж его сестры Сони.

— А скажите мне сразу: ваш брак оформлен официально и у вас есть документы?

— Что за дурацкий вопрос! Я ее муж и наш брак оформлен в Выборгском районном загсе Ленинграда.

— Вот это то, что я и хотел знать. И буду откровенен: сначала обещайте мне, что никто не узнает о том, что я вам звонил. Это тайна похуже любой военной, — скажем, если о ракетах. Тайна — мой стиль работы, двигатель всякого серьезного дела, которое я веду. А дело у нас с вами будет сверхважным, таким уже важным, что других таких не бывает. Теперь скажите, где мы с вами можем встретиться?

— Приезжайте ко мне. У меня в доме отдельный вход, жена моя спит на своей половине — нас никто не увидит.

— Если это так, то я приеду минут через двадцать.

Он не вошел в дверь, как все люди, а ввалился, как слон или орангутанг: толстый и неуклюжий, он со свистом втягивал воздух и шумно его выдыхал. Страдал одышкой.

— Фу!.. Торопился. У вас мало воздуха.

Потянул галстук и распахнул ворот рубашки. Протянул толстую мягкую руку:

— Юрист Мангуш. Я еще до перестройки был заместителем министра юстиции. Вы меня знаете.

— К сожалению, не имею чести.

— Да знаете. Меня часто показывают по телевидению. Я в Думе… — знаете, конечно.

— В Думе? В российской?.. Да, да — кажется, я вас видел. По телевидению, конечно. Но — вы ко мне? Чем могу быть полезен?

— Вначале выясним…

Шея у него не поворачивалась, да у него и вообще не было шеи, и он всем телом наклонялся то в одну сторону, то в дру- гую — чего–то искал, высматривал.

— Да, выясним: не слышит ли нас кто–нибудь.

— Не беспокойтесь: на моей половине никого нет.

«Тетя — Дядя», как его прозвали думские остряки за мешковатый вид и писклявый голос, нервничал, напрягался, трудно дышал, и лицо краснело от прилива крови.

Бутенко подумал: и как только живет этот человек? У него изнутри такое давление!..

— Это важно, чтобы никто не слышал. Но, может быть, жучки?..

Сучил глазами по сторонам, заглянул даже под стол.

— Никаких жучков! Никто ничего не должен знать. Повторяю: речь пойдет о вещах крайне секретных.

И понизил голос: