Евгений Михайлович Синковский

В июне 1941 года — майор, начальник оперативного отделения штаба 28-го стрелкового корпуса. Участвовал в боях в районе Бреста.

Награжден двумя орденами и многими медалями.

В настоящее время — подполковник в отставке, живет в Туле. Ведет большую общественную работу.

Во второй половине дня 21 июня было закончено командно-штабное учение по теме: «Наступление стрелкового корпуса с преодолением речной преграды». Штаб 28-го стрелкового корпуса сосредоточился на командном пункте, в районе Жабинки. Меня вызвал к себе командир генерал-майор В. С. Попов. Когда я пришел к нему в палатку, здесь был и начальник штаба полковник Г. С. Лукин.

Взглянув на меня, генерал сказал:

— Товарищ майор! Я и начальник штаба уезжаем в Брест. Штаб остается здесь. Дайте людям отдохнуть, а завтра с рассветом, если не получите каких-либо других указаний, ведите штаб на артполигон для участия в учении.

— Оборону штаба на ночь организуйте по боевому расписанию, — добавил начальник штаба.

Минут через десять — пятнадцать после того, как я получил эти приказания, машины генерала и полковника, сверкнув в лучах заходящего солнца, скрылись за кустами у поворота дороги на Брест. Вернулся к себе в палатку и, вызвав нужных командиров, отдал приказания на ночь и утро следующего дня. Затем ко мне зашел один из помощников по оперативному отделению — капитан А. А. Нехай и попросил разрешения уехать в Брест. У капитана была больна жена, и я, предупредив его, что завтра к 8.00 нужно быть на артполигоне, отпустил к семье. На командном пункте заканчивался ужин, и жизнь постепенно замирала. Мимо палатки прошли двое.

— Ты не знаешь, почему нас оставили здесь? — спросил один.

Ответа я не расслышал, но такой вопрос и у меня возникал в этот вечер уже не один раз. Почему командир корпуса и начальник штаба уехали в Брест, а штаб оставили здесь, в Жабинке? Может быть, поднимут 6-ю и 42-ю стрелковые дивизии по учебной тревоге и выведут их в районы сосредоточения?

Но вряд ли. Ведь нас уже не раз предупреждали о недопустимости таких действий, которые немцы могли бы расценить как провокационные.

Среди многих условий боеготовности 28-го стрелкового корпуса вопрос о дислокации 6-й и 42-й стрелковых дивизий был наиболее важным. Части переходили на новые штаты, перевооружались, не были полностью укомплектованы, привлекались на строительство оборонительных сооружений вдоль границы. Но к началу войны из числа всех забетонированных дотов с гарнизонами, оружием и боеприпасами было около 20 процентов, а полностью готовых полевых позиций ни одна из дивизий, входивших в состав 28-го стрелкового корпуса, не имела.

Вспоминается такой случай. Вскоре после сообщения ТАСС от 14 июня я был в крепости в 333-м стрелковом полку. Вместе с командиром полка полковником Д. И. Матвеевым были в подразделениях. Шла обычная боевая учеба. Во время перерыва нас окружили бойцы, задавали вопросы. Один из них, обращаясь к Матвееву, спросил:

— Скажите, товарищ полковник, когда нас выведут из этой мышеловки?

Матвеев что-то отвечал, говорил о сообщении ТАСС, но чувствовалось, что бойцы не были удовлетворены ответом.

Командование 28-го стрелкового корпуса учитывало всю опасность размещения двух дивизий в крепости. Учебными тревогами было установлено, что для вывода их в районы сосредоточения требуется до 6 часов времени. Возбудили ходатайство перед командованием 4-й армии и округа о разрешении вывести дивизии из крепости. Разрешения не последовало.

А тем временем за Бугом противник сосредоточил большие силы. В город и его окрестности проникали шпионы и диверсанты. Группа немецких офицеров находилась в Бресте официально. Однажды они пришли на вечер в гарнизонный Дом Красной Армии. Один немецкий офицер оскорбил здесь женщину — жену командира. Возмущенные наглостью гитлеровца, наши командиры потребовали, чтобы он извинился перед женщиной. С большой неохотой он это сделал. Немецкие офицеры тут же ушли. Перед уходом один из них бросил:

— Мы вам этот случай припомним.

О том, что война не за горами, говорили все. Командный состав брестского гарнизона пытался эвакуировать свои семьи в глубь страны, но это запретили. Сверху шли указания: провокациям не поддаваться, огня не открывать.

Такие размышления волновали меня в тот памятный вечер 21 июня 1941 года.

Солнце, весь день сиявшее в безоблачной вышине, позолотив своими последними лучами небо, ушло за горизонт, ветерок стих. Незаметно подкрались сумерки, опустилась на землю ночь, в густой синеве неба вспыхнули звезды. Я прилег на походную койку. Но часто просыпался, вставал, выходил из палатки, к чему-то прислушивался. Все было спокойно, и я снова ложился.

Разбудил меня дежурный по штабу:

— Товарищ майор, в направлении Бреста видно зарево, слышны взрывы.

Сна как не бывало.

— Поднять штаб по тревоге!

Сквозь ветви деревьев чуть брезжил сумрачный рассвет. Издалека доносился глухой тревожный гул. Вначале мелькнула мысль: не командир ли корпуса с начальником штаба устроили что-либо для проверки боеготовности. Но нет, ничто на это не указывало, а все то «неладное», о чем говорил дежурный, налицо. Слышались возбужденные голоса командиров. Подбежал мой помощник капитан А. И. Алексеев, и мы пошли на узел связи. Все направления молчали, связи не было. Штаб корпуса был лишен важнейшего средства управления войсками. А на станции Жабинка загудел паровоз, подавая сигнал тревоги.

Шел шестой час, когда с запада начал приближаться гул моторов, и вскоре появились фашистские бомбардировщики. Бомбили станцию Жабинка, наш командный пункт. Отбомбились, ушли. В штабе корпуса двое ранено. На командный пункт заехал заместитель начальника штаба армии полковник Кривошеев. Он был в Бресте у генерала Попова в тот момент, когда начался артиллерийский обстрел.

Едва генерал успел объявить боевую тревогу, как оборвалась связь.

— Сейчас, — сказал полковник, — обстрел и бомбардировка города продолжаются, особенно сильный огонь ведется по крепости, Северному и Южному городкам. Успели ли выйти 6-я и 42-я из крепости, неизвестно. Ищите свои дивизии, налаживайте связь с ними и соседями, организуйте управление, выясняйте обстановку.