Шрифт:
– Пьем кофе, – громко произнес он.
Кофе давно остыл, да и не следовало ночью увлекаться кофе, с его-то сердцем, но Ямщик сделал глоток, другой, и с вызовом, словно дерзил опостылевшему врачу, вернул опустевшую чашку на блюдце.
– Слушаем. Я сказал, слушаем! Старый добрый «Van der Graaf»…
«Твои детские обиды, – покорно откликнулся плеер, и Ямщик прибавил громкости. Сейчас он, пожалуй, хотел, чтобы соседи сверху застучали в пол, требуя тишины. – Твои детские обиды и трусливые претензии превращают тебя в лицемера…»
Соседи спали, а может, просто не хотели скандала. Кабуча позвонила без четверти одиннадцать, предупредила: задержалась, переночую у мамы. Раньше Ямщик выговаривал ей за каждую такую ночевку: ему было все равно, но шоу должно продолжаться – жена делает самостоятельный выбор, он предлагает ей чувствовать себя виноватой, она соглашается. Кажется, Кабуча, человек-желе, мало способная на сильные чувства, очень удивилась, услышав его безразличное, украденное у нее самой: «Ну, как хочешь…» Арлекин, и тот прятался: Ямщик не видел кота с момента возвращения в квартиру, когда рубашка упала на зеркало в прихожей, а сам Ямщик ринулся в кухню, горя желанием мести. Понял, скотина, кто в доме хозяин!
– Кис-кис, – великодушно позвал Ямщик. – Жрать хочешь?
Кот не откликнулся.
– Эй, кис-кис! Ты где? Вылезайте, кушать подано…
Актерской походочкой Ямщик выбрел из кабинета – и лишь теперь признался себе, что шел вовсе не на кухню, к арлекиновой миске, а на свидание, новую встречу с недавним мучителем. Скрип рассохшегося паркета под тапками-шлепанцами впервые не раздражал Ямщика. В эту волшебную ночь он звучал дивной музыкой, волнующим саундтреком к триллеру категории «А», грохотом сапог по булыжнику. Кто сказал, что симпатии зрителя на стороне героя? Природа ужасного иная: монстр – вот кто настоящий герой! Нет, не в овечью – в волчью шкуру мечтаем мы влезть на подаренные нам судьбой полтора часа экранного времени. Беззубые, хотим оскалить клыки, веганы, желаем рвануть парного мясца; тюфяки, жаждем упиться насилием… Черт возьми, да мы сгораем от зависти к монстру! Монстр уверен в себе, осознает свою силу, свое превосходство; монстр бесстрашен – это его боятся: до икоты, до дрожи в коленках, и монстр издалека чует сладкий запах добычи, вонь липкого холодного пота. До поры монстр скрывается во мраке, медлит, шаркает старенькими шлепанцами: ужас жертвы – деликатес, его едят без спешки, ножом и вилкой, растягивая удовольствие, а не запихивают в рот вульгарными кусками.
– Кис-кис, кто не спрятался, я не виноват…
Он остановился на пороге, отделявшем гостиную от прихожей, за шаг до зеркала. Явиться двойнику Ямщик не спешил. Потрепать гаденышу нервы – дело святое.
– Эй, ты там? В зеркале?
Двойник молчал.
– Где же тебе еще быть? Или тебя нет, пока я не соизволю отразиться? Пшик, дырка от бублика…
Двойник молчал.
– Это мне нравится, кися. Это значит, что ты у нас послушный мальчик. Являешься по первому моему зову, как раб лампы. Эй, джинн! Ну скажи: «Слушаю и повинуюсь!»
На улице проехала машина, свет фар мазнул по окну.
– Упрямишься? Ну да, ты у нас парень с характером…
Ямщик собрался было включить свет, но сразу отказался от этой идеи. Хватит и отсветов из открытой двери кабинета: тревожный сумрак, то, что доктор прописал – добрый доктор Франкенштейн. Шкура монстра пришлась впору, как родная. И ведь не просто глумимся над зеркалышем – справедливость восстанавливаем! Выждав еще с минуту, он протянул руку, открыл верхнюю дверцу платяного шкафа – жаль, не заскрипела. На ощупь, без лишней суеты, нашарил пару зимних перчаток из черной кожи; тщательно разгладил пластырь на сбитых костяшках, и с осторожностью, чтобы не сорвать, натянул перчатки. Нет, руки мы больше резать не станем, и не надейтесь.
– Маэстро, туш! Впервые на манеже!
Темный силуэт в глубине зеркала был на месте. Замер в настороженном, тревожном ожидании. Именно так он, Ямщик, выглядел еще вчера: вялость, робость, испуг, плечи поникли, взгляд рыскает по сторонам, как у крысы, загнанной в угол. Глаза двойника прятались в безвидных угольно-черных провалах, но воображение мигом дорисовало нужную картинку. Он, Ямщик, изменился, из жертвы превратился в хищника, а тот, в зеркале, запоздало копирует его-прошлого. Или не копирует? Может быть, все проще: теперь двойник – жертва, и не в силах с этим бороться? Ямщик поднял левую руку, повел ладонью в воздухе, словно протирая запылившуюся поверхность – дабы истинное положение вещей стало ясным не только ему.
– Привет, кися.
Отражение не ответило, лишь безропотно повторило его жест. В движении двойника сквозила неуверенность, готовая в любой миг перерасти в панику.
– Кися, ты кого хочешь обмануть?
Сухой смешок разодрал горло. Вот ты и попался, дружище, со злым торжеством отметил Ямщик. Знаешь, кто тебя выдал? Сударыня Перспектива – ты стоишь на пару шагов дальше от разделяющей нас зеркальной поверхности, чем полагается честному добропорядочному отражению.
– Боишься? Правильно делаешь.
Двойник молчал. Без освещения Ямщик не мог разглядеть, шевелятся его губы, повторяя сказанное, или нет. Кажется, шевелятся. Кажется, парень кусает губы, кусает больно, до крови, пытаясь справиться с рефлексом, требующим повиновения. Ямщик демонстративно размял стянутые перчаткой пальцы. Самое время сравнять счет. Удар шваброй – раз, сломанная рука Додика – два. А мы врезали зеркалышу всего разок. Не порядок.
– Иди сюда, кися.
Он поманил двойника: «Кис-кис-кис!» Отражение дернулось, окончательно себя выдав. Двойник пытался отступить назад, удрать из рамы, но теперь, после поражения, он ничего не мог противопоставить воле Ямщика. Копия, пусть гаденькая, своевольная – ей ли противиться оригиналу? Подчиняясь словам, а, может, жесту Ямщика, двойник сделал шаг. Идти он не хотел, упирался, силясь остаться на месте, но его тащило вперед, как на аркане.