– А по тебе, кися, и не скажешь. Сколько на земле людей?

– Семь миллиардов, – вздохнул Ямщик. – Или уже восемь?

– Даже если восемь. Так, на вид, ты в первом миллиарде. Ну, во втором, в самом начале.

– Вы мне льстите.

– Ничуточки! А я какая? Ну, если по-твоему?

– Какая? – спросил Ямщик у зеркала.

По зеркалу пробежала рябь. Когда она сгинула, Ямщик из зеркала доложил:

– Три миллиарда седьмая. Нет, шестая.

– Почему не седьмая? – строго бросил Ямщик на пуфе. – Что за погрешности?

– Предыдущую сбил грузовик с замороженными цыплятами. Насмерть. Вот прямо сейчас и сбил. Сидней, перекресток Darling Harbour и Chinatown, напротив отеля «Seasons Darling Harbour». Oh, my love, my darling, I've hungered for your touch [1] …

– Что она там делала? Ночь на дворе!

– Почему ночь? У них утро, в Сиднее! Вышла на пробежку, а тут хлоп, и грузовик…

– Кися, – Туся прижалась теснее. Ямщик занервничал: он уже представлял последствия, а главное, ясно слышал голос Кабучи: «Ну, как хочешь…» – Я седьмая, да? Из восьми миллиардов? Кися, ты золото!

– Шестая, – заслужив мокрый поцелуй в зарождающуюся лысину, Ямщик решил не уточнять насчет трех миллиардов. – Только не по красоте.

– А по чем?

– По милоте, наверное. Я же спрашивал: «Кто на свете всех милее?»

– По милоте? – Туся задумалась. Спиной и затылком Ямщик чувствовал, как сильно она задумалась. – Тоже неплохо. Может, даже лучше, чем по красоте… Кися, ты зая, ты просто зая!

Ямщик в зеркале хихикнул.

– Нас повысили в звании, – поздравил его Ямщик на пуфе. – С тебя бутылка.

– Будет, – пообещал двойник.

– С меня? – изумилась Туся. – За шестую? Будет! Кися, – она глянула на мужа, но быстро передумала, обернувшись к Кабуче, – принеси бутылочку, а? На троих?

Туся в зеркале облизала языком пунцовые губы. Ямщик в зеркале подмигнул Ямщику на пуфе. Кабуча безмолвствовала.

– А он? – Ямщик большим пальцем через плечо указал на Дылду. – Он не станет?

– Он станет, – сказал Дылда, хлопнув себя по животу. – Сегодня и завтра. И через год. Вот кто знает, что я буду делать через год?

– Что он будет делать через год? – спросил Ямщик с пуфа.

– Сидеть в тюрьме, – услужливо сообщил Ямщик в зеркале. – Изнасилование, повлекшее особо тяжкие последствия, а также изнасилование малолетней или малолетнего, наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет. Статья сто пятьдесят вторая. Вот, имейте удовольствие видеть…

Зеркало отразило парк – глухой, заброшенный, безлюдный. По узенькой аллее, сплошь заваленной опавшими листьями, шла коротко стриженая девочка, похожая на мальчика, в обнимку с виолончельным футляром. Вечер, из фонарей горел один, дальний.

– Не надо, – отмахнулся Ямщик. – Нет, погоди…

Дылда в зеркале вышел из-за старого каштана. На нем был знакомый светло-бежевый пиджак, но футболка уступила место серому гольфу. Пятна на лацкане и над карманом исчезли; должно быть, пиджак побывал в химчистке. Дылда на кровати сел:

– Так что я буду делать?

– Через год? – переспросил Ямщик, понимая, что отвечать не следует, и зная, что ответит. – Сидеть в тюрьме. Статья сто пятьдесят вторая.

– Попугая зарежу?

Дылда засмеялся. Он вдруг проснулся и даже протрезвел:

– Таксу? Чихуахуа?

– Нихуа подобного. Сядете за изнасилование.

– Попугая? Попугая-зомби? Мне бы ваше воображение!

– Изнасилование, повлекшее особо тяжкие последствия, а также изнасилование малолетней или малолетнего…

Затылком, плечами, спиной, сердцем и печенкой, всем своим телом Ямщик почувствовал, как Туся превращается в камень. Каменный гость, подумал он. Каменная гостья. Сейчас она пожмет мне руку, и я умру.

– Додик, – прошептала Туся. Шепот загремел в затылке Ямщика, словно у Туси не было груди, мягкой и большой, и вообще Туся была колоколом, церковным колоколом, который дернули за литой язык. – Додик, что же ты делаешь?

Слеза упала Ямщику на темя. Одна слеза, и только.

Дверь сотряслась: снова и снова.

Удары были глухие, мощные: детина, мрачен и космат, с упорством маньяка раз за разом садил в дверь крутым плечом. Ямщик дернулся было вскочить, придвинуть к дверям, пока не поздно, тяжеленный, еще дедовский комод из массива дуба, налечь всем телом, сдерживая угрозу – и проснулся. Сердце колотилось на опасном краю инфаркта, одеяло сползло на пол, лишив спящего последней возможности укрыться, завернуться в спасительный кокон; Ямщик беспомощно заморгал, стряхивая липкий морок, и дверь вновь содрогнулась от основания до притолоки. Сон властно вторгался в реальность. «Фантазм», фильм, любимый с юности: сон во сне восневосневосне…