— Дядька! Меня в зону на службу берут!

— Да ну!

— Салазки гну! Надзирателем принимают.

Не помудрел Ганька за тюремную отсидку, не остепенился. Зато уверовал в сладость и силу откровенной свободы. Скоро будет при исполнении, при власти. В тюряге томской над ним изгалялись, по харе поколачивали… Отошло в прошлое нарное изгойное существование.

Дядя собирался пожурить племяша-виношника — поостерёгся. Ишь, шельма, куда залетел. В комендатуре вся власть в железном кулаке. В Евграфе Фесько сильнее зашевелились кривые коленца мозгов. Всплывали в башке слова — кузнец… комендатура… надзиратель Ганька… Всё складывалось в пользу председателя, который упорно строит социлизм. Не сомневается — упечёт кузнеца в зону, минуя раскулачку… Он у меня сразу две академии закончит…

Засольщица Прасковья Саиспаева жила с осторожностью рыси. Глядя на холмистость её живота, ревнивица Сонька язвила:

— Набухаешь, незамужка?! И то. С Оби ветром суразят не заносит.

Учётчица понимала — с рождением Тимурёнка дорога к любимому будет напрочь отрезана.

Сейчас трудно сбить Праску на психовинку. Она внимательно прислушивалась к близкой глубине тяжелеющего чрева. Глаза сияли, влажнели от сокрытой непонятной нови.

— Выковыривай, пока не поздно, — давала дерзкий совет Сонька. — Заобузишь себя с молодости… Тимуру-то нужен плотничек с пуповиной?

— Кровиночке моей лютой смерти не желай…

В Тимуре боролись, наскакивали друг на друга драчливые чувства: надо — не надо? Матушка о свадьбе дундит, радуется — внука тятяшить охота. Уверовала Соломонида: будет слепок с сына…

Отец рассержен: без благословения родителей, самовольством окрутились молодые. Остячьё — падкое на грех племя… подолом схлопать, что чешую с рыбы снять… Видел девку — пригожая, видно, сладкогубая… в глазах бесовство затаилось… Надо по уму, по закону поступать. А то спешно обженихались — под закон природы подпали… плоть с плотью сослепу столкнулась…

Через месяц, когда порхали первые гостевые снежинки, к кузнице подъехали на лошадях Горбонос и Ганька. Племянник Евграфа резко щелкнул плетью: звук шрапнелью просвистел. От выпитой в дороге самогонки першило в горле, скапливалась кисельная слюна.

— Никодим! Выдь!

Появился Тимур, зло уставился на непрошеных гостей.

— Где отец?

— Дома. Болеет.

— Быстро вылечим, — съехидничал Горбонос. — Пусть сегодня же явится в комендатуру.

— По какому делу?

— По внутреннему- уклончиво ответил Ганька, пытаясь пустить смачный плевок. Слюна прилипла к устью губ. Вытер незаметно тыльницей ладони. — Пошли! Повестку лично передадим.

Подкосил Никодима сорокаградусный пыл. Отрешённо разглядывал казенную, сложенную вчетверо бумагу. «Не заказ кузнечный навязывают… самого сомнут скоро… четвертуют…».

Ход мыслей прервал Ганька:

— Срочно явись. Без задержки… Комендатура заждалась.

Лагерному отсиднику полюбилось ядрёное словцо — комендатура. Охотно пропускал сквозь строй прокопчённых самосадом зубов.

Горбонос не покидал седла. Гарцуя у высоких ворот, улавливал ликующие нотки в душе. Начальство доверяет важные поручения… пусть старенькая кожанка, но хрустит новенькой ассигнацией… работёнка не пыльная… власть — крупняк…

Дворовый лохмач заливался у конуры ненарошным облаем, мешая удачнику удерживать мыслишки на радостной волне. Соломонида тихо науськивала пса: «Взять их, взять сучье племя!»

Выйдя на широкое ладное крыльцо, Ганька подумал: не перетянуть ли хайластого кобелину плёткой. Он не выпускал из руки казацкую змею даже в избе. Рассуждал: «крепкий пятистенок у кузнеца… Арестуют — можно перевести дом в имущество колхоза. Дядя мне хоромы отдаст… Жениться надо… без бабы — урезанная жизнь».

С низовья, с северов ломились ледяные ветры.

Могучий Колпашинский яр смело подставлял широкую грудь. Сопрели столетия, сдуло их с широких просторов прошлого. Яр, укрепляясь духом, выстоял, одолел время. Отваливались от него пласты вместе с береговой дерниной — отверженная земля неохотно осыпалась под круть. Неравнодушная вода давала чуток отлежаться осыпи и уносила вековые пески недюжинной силой Обского течения.

Разбежались по затонам чумазые катеришки, баржи, напуганные скорым ледоставом: из них успел выветриться за навигацию смоляной дух. Трюмы пропитались иными запахами. После сельдяной скученности ссыльников осталась стойкая вонь от блевотины, трюмных параш. Не исчез застойный смрад от трупов, которые подолгу не выносились из нутра широкопузых посудин. Шла не естественная косовица на широком полюшке жизни. Сечи не было, но смерть усердно секла ряды супротивников власти, измышляющей бредовые идеи. Куда девать всё возрастающий наплыв вшивой, оборванной, полуграмотной черни? Отточенная злыдней-смертью коса услужливо расправлялась с сердечниками, тифозниками, туберкулёзниками, ослабленными духом, нервами, энергией внутреннего сопротивления. В трюмах барж, на обском острове, картинно раскинувшемся на левобережье, ещё недавно ютились люди Руси, низведённые репрессиями, унижениями, полным бесправием до дикого положения отверженности и презрения. Сбитые в тесные стада лишенцы крепились, как могли. Стоицизм и выдержка доставались не всем. Большинство, зачищенных метлой органов внутренних дел, надеялись на лучшее… разберутся… узнают о невиновности… выпустят. И только обладающие провидением волхвов убеждали: мясорубка дробит и косточки.