Через три дня в барак втолкнули избитого до посинения Тимура. Глаза, рот, щёки, подбородок представляли сплошной багровый кровоподтёк.

Подошел взволнованный отец, бережно уложил сына на предоставленное нарное местечко.

— За что они так, Тимурка?!

Из распухшего рта выдавилось — тпр…

— Топор?

— Гаа.

— Ага, значит за него… Кто-то затырил инструмент, моей кровинке приходится терпеть надругательство.

Знал Никодим о тайне. Знал и о том, что уши и глаза бедолаг Ярзоны можно использовать для доносов… Надо осторожничать, ни с кем не заводить доверительных отношений. О топоре знают четыре человека. На Власа и счетовода можно надеяться.

Изуродованное лицо Тимура отец протёр смоченной тряпицей. Сейчас бы помогли травница Фунтиха и Соломонида. Подумал, перекрестился. Боже упаси, попадать им в дремучие стены… Вишь как судьбинушка крутит: сынок отстроил тюремку, отец обрешёчил её… Оба обживаем хоромы.

Вышкарь Натан съездил в деревню, обсказал Соломониде положение. Привёз мази, лекарства, хлеба, сала. Две пары шерстяных носков. Передавая Никодиму свёрток, записку от жены, шепнул:

— Держи всё в секрете.

Узнав от Натана страшную весть, Прасковья Саиспаева набросилась на него с кулаками:

— Гад! Ты упёк его!.. Больше некому…

— Здоровье, нервы побереги. На сносях ведь.

— Совесть мучает… посылочки передаёшь…

— Пойми, землячка, я маленький человек в органах…

— Маленький да удаленький, — не унималась засольщица. — Соперника засадил… Все вы там — зверьё!

— Разберутся — отпустят… ну, пробуксовала где-то машина дознания.

— Чтоб она сгорела эта машина!..

Прасковья родила сына. Лекарица и повитуха разговористая Фунтиха с ухмылкой подняла сибирячка под потолок: светлая капель окропила морщинистое лицо.

— Вот сыкун! — ликовала старушка, с утра пропустившая стакан рябиновой настойки. — Кило на четыре потянет здоровячок.

Дыхание зашлось у Соломониды, когда увидела внука под лиственничной матицей.

— Чего над дитём изгаляешься? Вишь, описался от натуги.

— Не от страха — от радости появления на свет божий. Порода крепкая: в деда — кузнеца… Разливай рябиновку. Гулять будем.

Сыкунчика в честь деда назвали Никодимом. Обмазали правую ладошку смоченной сажей, приложили к тетрадному листу. Получился заметный оттиск…

Толстуха Соломонида вприщур посмотрела на внучонка. По тугим щекам струились созревшие слёзы.

— Кончай болото разводить, — успокоила Фунтиха. — Вернутся твои богатыри.

— Тревожно за них… два клочка из сердца вырвали.

Счастливая Прасковья лежала поверх лоскутного одеяла, нежно поглаживая лобик, щёки бутузика. Беда и радость витали над изголовьем. Сгустилось над молодой матерью роковое время, зависло серым ненастьем, кудлатыми поселковыми дымами. Мечталось: вместе с Тимуром разделят восторг появления любимого человечка… Копошухой был в животе, волтузил ножками… куда бежать собирался, пузанчик?.. Куда убежишь, мальчонок, от жизни, опаскуденной комендатурой. От неё напасти.

Вслушиваясь в бульканье винца, воскликнула:

— Единоличницы! Мне-то поднесите.

— Молоко закиснет, — рассмеялась Фунтиха, — подавая граненый стаканчик. — Никодимчик, тебе пока нельзя. Ишь выцеливает глазёнками напиточек скусный.

Повитуха окунула кончик пальца в наливку, мазнула младенца по губам.

— Со крестом! С почином!

Очередной рапорт Горелова комендант подписал охотно.

— Завидую тебе, лейтенант: свободным соколом взметнёшься… На нас сваливаешь собачью службу… С трудоустройством помочь?

— Спасибо. В школу принимают. Буду вести занятия по боевой подготовке.

— Дело.

По привычке Перхоть взъерошил шевелюру. Офицер отступил от стола на шаг, боясь перепархивания обильной мошкары.

«Неужели кончился ад? Выйду из порочных и прочных стен.»

С отчётливостью страшных слов встала перед глазами выдержка из стенограммы оперативного совещания. Пришла разнарядка НКВД по Западно-Сибирскому краю: «Вы должны посадить по лимиту 28 июля 1937 года 11000 человек. Ну посадите 12000, можно и 13000 и даже 15000… Можно даже посадить по первой категории и 20 тысяч…»

Вот такая лавинообразная цифирь довела лейтенанта госбезопасности до кипения мыслей и крови. Первая категория — расстрельная. Чем не заготовка не пушечного — наганного мяса?!

Все было предусмотрено в той смертельной документине, даже сокрытие преступлений. «…Если будет расстрел в лесу, нужно, чтобы заранее срезали дёрн… потом этим дёрном покрыть это место… нужна всяческая конспирация мест, где приговоры приведены в исполнение…»

Цепкой памятью отличался особист Горелов. Прочитанные в стенограмме наставления пылали в мозгу, прожигали раскаленным железом: «Аппарат никоим образом не должен знать ни места приведения приговоров, ни количества, над которым приведены приговоры в исполнение… ничего не должен знать абсолютно потому, что наш собственный аппарат может стать распространителем этих сведений…»